Когда пробьет восемь склянок

К счастью, мне не нужно было находиться в вертолете целую неделю. Я провел в его кабине восемь часов, но за это время в меня вошло столько звуков, сколько не входило и за год.
Экскурсия на север вдоль побережья оказалась только началом целого ряда неудачных полетов, которые мы совершили в течение дня в самых разных направлениях. Через двадцать минут после вылета из Торбея мы увидели речку, впадающую в море. Повернув, полетели вверх по ее течению. Приблизительно через милю появились деревья. Они росли по обеим сторонам реки, и ветви их свешивались над водой. В тех местах, где русло было особенно узким, его практически не было видно.
Я прокричал в микрофон:
— Хочу посмотреть, что там внизу!
Уильямс кивнул.
— Мы только что пролетели над местом, где я могу посадить вертолет. Сейчас вернусь, оно находится в четверти мили.
— У вас же есть спусковой трап. Мы не могли бы воспользоваться им?
— Если бы вы немножко больше разбирались в таких вещах, как ветра в сорок — пятьдесят миль и долины, изрытые оврагами, — ответил он, — то вы бы такого не предложили. Даже в шутку. Я все-таки собираюсь доставить машину на базу невредимой.
Он развернул вертолет и через пять минут высадил меня без особых трудностей. Еще через некоторое время я добрался до места, где русло реки было скрыто нависающими с обеих сторон деревьями. Приблизительно столько же времени я потратил на обратный путь.
— Успешно? — спросил меня Уильямс, когда я вернулся.
— Нет. Там был только большой раскидистый дуб, чьи ветви перевешивались почти через всю реку. Похоже на местечко, где можно спрятаться, но ничего нет.
— Укрытие искусственное или природное?
— Наверняка природное. Дуб весит тонны две-три, погружен в ил довольно глубоко и, должно быть, находится в таком положении много лет.
— Ну что же, это не беда. Не могло же нам повезти сразу, с первого захода, не так ли?
Через несколько минут мы опять натолкнулись на устье реки. Но выглядело оно таким узким, что вверх вряд ли смог бы подняться корабль. Но на всякий случай мы проверили. В полумиле от устья река приобрела вид пенистого молока — такой она видится с воздуха, если протекает через пороги. Мы повернули обратно.
Постепенно совсем рассвело, и мы достигли северной точки области, которую поставили для себя пределом. Здесь преимущественно были крутые скалы с расщелинами, которые почти вертикально обрывались в море,
— А что там дальше? — спросил я.
— Приблизительно на десять — двадцать миль тянется такой же ландшафт, а потом — Лох-Лайрг.
— Вы знаете ту местность?
— Несколько раз летал.
— Имеются впадины, пещеры?
— Ни одной.
Я, собственно, и не думал, что там будет нечто подобное.
— А в той стороне что? — Я показал на запад, где, несмотря на сильный дождь и низкую облачность, просматривалось скалистое побережье. Казалось, оно тянется от Лох-Лайрга до начала Торбейского зунда.
— Поверьте, там даже чайки не смогут приземлиться.
Я поверил. И мы полетели обратно. Добравшись до исходной точки, мы свернули на юг. От острова Торбей до материка море представляло собой белую пенящуюся массу, которая остроконечными волнами устремлялась на восток, через темные фиорды. Нигде ни корабля. Даже самые крупные — и те укрылись в гаванях. Такая погода. В такой шторм летать тоже не особенно приятно. Машину бросало туда-сюда, ощущение было такое, будто сидишь не в вертолете, а в скором поезде, который вот-вот сойдет с рельсов. Наверняка после такого полета у меня выработается на всю жизнь антипатия к вертолетным прогулкам. Но когда я представил, как чувствовал бы себя, находясь в море на яхте, то у меня появилась даже симпатия к этому проклятому вертолету.
Мы пролетели миль двадцать на юг, если, конечно, это блуждание можно назвать полетом. А потом преодолели и все шестьдесят. Нужно было исследовать каждый маленький зунд между островами и материком, каждую морскую бухту и каждое устье реки. Летели мы на небольшой высоте, приблизительно футов двести над уровнем моря. Иногда мы вынуждены были опускаться до сто двадцать — сто тридцать футов. Дождь и ветер так стучали к стекла, что «дворники» были почти бесполезны. Поэтому мы летели низко, иначе вообще ничего бы не увидели. Тем не менее я был уверен, что мы ничего не пропустили в этом районе. Мм видели все и не увидели ничего.
 
Я взглянул на часы: девять тридцать. Время уходило, а мы пока что ничего не обнаружили. Я спросил:
— Как долго может выдержать вертолет такой натиск?
— Я летал на нем более пятидесяти раз над Атлантикой в погоду, которая была много хуже, чем сейчас. — По словам старшего лейтенанта Уильямса нельзя было сказать, что полет действовал ему на нервы или утомлял. А на лице его так вообще отражалась радость. — Самое главное не вертолет, а вы сами. Сколько сможете выдержать?
— Не очень долго, но тем не менее мы должны лететь дальше. Давайте вернемся в бухту, из которой вы меня забрали, и полетим вдоль западного побережья. Потом на восток, мимо Торбея, пока вновь не окажемся на южном берегу зунда.
— Здесь вы отдаете распоряжения. — Уильямс развернул вертолет и полетел на северо-запад, сделав при этом такое движение, которое не очень-то хорошо подействовало на мой желудок. — В ящичке сзади вы найдете кофе и сэндвичи, — ничего не заметив, предложил Уильямс.
Я решил оставить кофе и сэндвичи на том месте, где они находились.
Нам понадобилось почти сорок минут, чтобы обследовать двадцать пять миль до восточной оконечности острова Торбей. Мы должны были буквально преодолевать каждый ярд, борясь с бушующим ветром. Видимость была настолько плохой, что Уильямс ориентировался только по приборам. При таком сильном ветре он просто был обязан, ошибиться на несколько миль, но тем не менее добрался до песчаной бухты с такой точностью, словно шел туда по радару. Мое уважение к Уильямсу возросло от этого еще больше. Этот человек отлично знал, что делал. Но вместе с уважением к Уильямсу катастрофически падало уважение к себе самому, я начал сомневаться даже в том, имею ли представление о дальнейших действиях. Внезапно вспомнился Дядюшка Артур, но я сразу попытался перевести поток мыслей в другое русло.
— Взгляните туда! — указал Уильямс рукой. К этому времени мы пролетели приблизительно половину южного побережья Торбея. — Там, похоже, можно что-нибудь спрятать. Как вы считаете?
Да, действительно, там можно было что-нибудь спрятать. Большой белый каменный дом в викторианском стиле стоял на просеке, приблизительно в сотне ярдов от побережья и ярдах в тридцати над уровнем моря. Можно найти десятки таких домов в самых неожиданных местах на пустынных островах Гебридского архипелага. Один Господь Бог знает, кто их построил, когда и с какой целью. Собственно говоря, не сам дом привлек мое внимание, а корабельный ангар, который находился в конце крошечной природной бухточки. Не ожидая указаний, Уильямс уверенно посадил машину возле деревьев. Мы оказались позади дома.
Я вынул из маленького мешочка, который был спрятан у меня под курткой, два пистолета. «Люгер» я сунул в карман, а маленький немецкий «лилипут» пристроил в рукаве. На лице Уильямса не дрогнул ни один мускул. Он продолжал смотреть вперед и даже насвистывал какую-то песенку.
В этом доме уже несколько лет никто не жил. Часть крыши провалилась. Соленый морской воздух испортил краску на стенах. Сквозь разбитые стекла я видел пустые комнаты и свисающие со стен полосы рваных заплесневелых обоев. Обрывки валялись и на полу. Дорога к маленькой гавани поросла мхом. Каждый раз, погружая в него каблук, я оставлял глубокий грязный след: они были единственными, судя по всему, за долгое время. Корабельный ангар был большим — футов шестьдесят на тридцать. Но пустым. Большие ворота, расположенные с обеих сторон, имели по три шарнира и по два огромных висячих замка. Железа изрядно поела ржавчина. Я почувствовал тяжесть «люгера» в кармане и показался сам себе глупцом. Мне ничего не оставалось, как, постояв, отправиться обратно к вертолету.