Пёрышко (СИ)
- Девочка, дочка, - радовалась Любава.
- Конечно, девочка, у нее по-другому и быть не могло, - смеялась всегда строгая бабушка, - как звать будем, Ясна?
- Лада, Ладушка!
20. Жизнь после. Богдан
Первое, что я увидел, когда закончился этот странный долгий сон, был ястреб, кружащийся высоко в голубом, без единого облачка, небе. Я лежал на спине. Судя по скрипу, в повозке, которую неспешно тянула лошадь. Рядом кто-то сидел. Нет, я не видел сидящего, но, ведь, кто-то же должен править?
Захотелось узнать, почему я спал в повозке. Почему я спал, если во всю светит солнце? Решил сесть и осмотреться. Шевельнул рукой и... ПРИШЛА БОЛЬ. Именно так. Острая, горячая, не только руки охватывающая, но и грудь, и голову, и спину, и, даже кое-где лицо. Горело и внутри, где-то за грудиной, будто кипятка хлебнул.
Я не слышал этого, но, похоже, издал какой-то звук, потому что надо мной склонился... Сначала не узнал, но потом вспомнил и прошептал:
- Бажен? Ты же ранен?
- Богдан, мне давно уже намного лучше.
- Что со мной?
- Ты обгорел. В пожаре. Ой, тебе же приказано лекарство дать. Она же говорила утром, вечером и трижды днем... Забыл...
Он приговаривал скорее для себя, вливая мне в рот какую-то мерзкую зелёную маслянистую жидкость, отдававшую полынной горечью. Я слушал и пытался осмыслить. Обгорел? Как? Мы же на поляне у болота ночевали. Нигде пожара и близко не было... Хотя какие-то огни были, туман, звуки странные... Потом Бажен раненый... Потом... Что потом? А-а-а, потом ястреб в небе... Точно. Мысли текли, пробивались, словно через вязкую густую кашицу, отдавались болью в висках. Веки вновь становились тяжелыми, глаза закрывались. А сквозь ресницы, неумолимо слипающиеся, видел я кружащееся над моим лицом маленькое белое перышко...
... Сколько прошло времени, не знаю. Во сне, в кошмаре, бежал, спешил куда-то, знал, что кто-то где-то ждет, зовет меня, плачет. Дети? Откуда здесь в лесу малые дети? Как из-под толщи воды вынырнул - воздух ртом хватал, а надышаться не мог. Темно. Ночь? Где я? Кто-то склонился надо мной, в темноте не разобрать, кто:
- Богдан, как ты? Плохо тебе? - Ярополк... по голосу узнал.
- Дети... дети живые?
- Какие дети? Те, которых на пожаре спас? Живы они, не опалены даже. А Ратибор погиб, жену спасал - задохнулась она. Его бревном придавило.
- И что с ними теперь?
- Их сестра старшая, про чью свадьбу Ратибор рассказывал, забрала к себе.
Помолчал. Думал. Понять не мог, почему не помню ничего с того момента, как Бажен в лесу ранен был. От леса того до Изборска два дня пути.
- Ярополк, я в Изборске обгорел?
- Да. Молния в избу Ратиборову попала. Ты там ночевал. Детей спасать стал. Через окошко их на улицу высадил, а сам уже пройти не смог. Мы топорами бревно выбили...
Странным рассказ показался. Никогда прежде в Ратиборовом тереме не ночевал. Всегда с дружинниками своими оставался.
- Почему у Ратибора был? Почему не с вами?
Замялся Ярополк. Знает. Почему думает?
- Не знаю, Богдан. Твое решение.
- Ярополк, кто Бажена ранил?
Снова задумался. Знает и это.
- Не знаю.
- Что с данью?
- Ничего. Город сгорел почти. Амбары с зерном тоже. Оставили им наше добро. Пожалели...
- Что-о-о? - возмущение придало сил. Не обращая внимания на боль в руках, приподнялся. Сел со стоном. Голова закружилась пуще прежнего. - Ты в своем уме, Ярополк? Чье это решение? Твое? Ты понимаешь, нет ли, что нам теперь дороги в Муром нет? Понимаешь, ЧТО князь с нами сделает? Острог - это еще цветочки...
- Но... там же голод будет. Там же дети, старики, а погибших, сгоревших, знаешь, сколько было?
- Ты думаешь, князь пожалеет данников своих? Ты помнишь, какой ценой победа над ними нам далась? Да, ты-то не помнишь, молод еще... На мое лицо посмотри - видишь? С ними, с чудью сражался... Где остальные?
- Спят. Ночь сейчас.
- Ты один, что ли дежуришь?
- Да, мало нас стало - вдвоем, если, то отдохнуть не успеваем. Да, и дани-то нет, что охранять?
- А Бажен? Жизнь его? Что если снова убить его решат?
Руки горели огнем. Пальцы болели так, что страшно стало - есть ли они вообще, осталось ли от них хоть что-то? Молчал дружинник. Не нравилось мне молчание его.
- Ярополк, посвети мне на руки! Посмотреть хочу...
Он ушел к кострищу. Огонь почти погас. Раздул пламя, запалил ветку, поднес к рукам. Пальцы обожжены, только раны-то затягиваются уже. Так, когда это все случилось? Сколько я без сознания был? Судя по рукам моим, давно уже, неделю, не меньше.
- Сколько я без сознания?
- Почти две недели.
- Что? Как это возможно?
Осмотрел себя, насколько возможно это в темноте, при неярком свете, возможно было. Понял, что обгореть-то обгорел, да не так уж и страшно. Чего ж это я в себя не приходил?
- Кто меня лечил-то?
- Кто... ну, Третьяк, конечно...
- А это лекарство, что Бажен мне давал, тоже Третьяк сделал?
- Нет... В Изборске взяли.
- Ладно. Спать буду. Сил нет.
- Спи, Богдан. Не бойся, ничего с Баженом не случиться.
И снова провалился, упал в вязкий тягучий сон. На траве изумрудной лежал, руки в стороны раскинув. Знал, видел, что счастлив я. Понимал еще, что рядом кто-то есть со мной. Но кто? Вертел головой в разные стороны, да увидеть не мог. А вот смех, звонкий, переливчатый, слышал. Женский смех. И спрашивал у нее: "Где же ты? Покажись! Что же оставила меня?" Но в ответ снова смех слышал.
Утро ворвалось в мою жизнь не только тупой болью. Но и голосами дружинников, ржанием лошадей, запахом похлебки, варившейся на костре. Особенно запахом похлебки. С трудом приподнялся, сел. Ночевал все также в повозке, на траве скошенной, лошадь моя неподалеку пасется. Возле костра Мстислав хозяйничает, что-то готовит. Окликнул его. Обрадовался, прибежал.
- Богдан, как рад я, что ты в себя пришел! Сиди, сиди, не вставай. Сейчас есть будем.
- Остальные где?
- Тут ручей неподалеку - за водой, да искупаться пошли.
Похлебку, еще дымящуюся, в плошке принес. Хотел я сам ложку в руки взять, да не смог - от боли задохнулся. Мстислав кормить стал. А тут и остальные дружинники вернулись. Все. Кроме Милорада.
- Чтой-то вы Милорада потеряли? Неужто в разведке с утра?
Переглянулись дружинники. Ярополк вперед выступил:
- Нет его с нами. Остался он... в Изборске.
- Как остался? Зачем?
Пожал Ярополк плечами.
Ждан за него сказал:
- Сказал, чтобы другого разведчика себе искали. А давай, Богдан, я буду? А что? Только предсказывать не умею...
Третьяк рассмеялся:
- Так Богдан-то сказывал, что Милорад перед дорогой предсказывал, что чудь взбунтуется, что худо нам будет, а оно - вон что! Пожар в Изборске! Испортился предсказатель-то! Нам бы такого, как...
Замолчал внезапно, не иначе, как в спину тычок от Бажена получил. Что-то скрывают от меня дружинники. Не хотят рассказывать. Важное что-то. Что же? Ладно, понаблюдаю за ними, глядишь, само как-нибудь выплывет. Сейчас о другом думать надобно, как гнева князева избежать.
- Ну, что, воины, делать будем? Что князю говорить про дань-то?
Расселись неспеша вокруг меня, ни один в глаза не смотрит. Кто выскажется? Неожиданно Бажен повернулся и твердо сказал:
- Правду скажем. Ничего отец нам не сделает. А если лютовать начнет, скажу, что жениться на княжне изборской надумал!
Удивлен я был. Смелостью его. Вон оно как нас, дружинников, решил княжич собой прикрыть!
- Да как же я такое пропустил-то, ты никак невесту себе присмотрел?
Бажен рассмеялся, остальные за ним:
- Да, еще и не то ты пропустил...
Теперь уже он получил тычок от Третьяка.
- А что еще?
- Э-э, ну, вот ...дорогу в Изборск, к примеру, не помнишь... И пожар... И назад... А мы-то завтра утром уже в Муроме будем!
Муром встречал нас тишиной. Обычно на границе уже к приезду нашему дозорный отряд дежурил. А в этот раз - никого. Улицы пустынны, даже детишки малые не бегают, не играются в пыли. Только во дворе одном, когда мимо проезжали, собака выла. Кто-то за воротами цыкнул на нее, и она с визгом в будку забилась... Мои воины с опаской поглядывали кругом и удивленно друг на друга. Что случилось, пока нас не было? Почему горожане прячутся? Почему нас никто не встречает. Неспокойно на душе было. И у дружинников, судя по взглядам их, тоже.