Кто я для тебя? (СИ)

«О да, молодец, придумала глупейшее объяснение! Но лучше так, чем совсем ничего».
— Мне не доносили, что с Байльшмидтом приключилось такое несчастье, — недоверчиво протянул Родерих.
— Ваши соглядатаи доносят вам о каждом его чихе? — Эржебет не смогла сдержать ехидства.
Родерих едва заметно скривился.
— Ладно, опустим детали. Для меня важно лишь то, что ты действительно, — последнее слово он выделил особо, — ездила к нему только по личным делам. В конце концов, хоть мы и не совсем люди, у нас тоже есть кхм… физиологические потребности. И мне, по сути, все равно, кто греет твою постель, Эржебет: мой конюх или Байльшмидт… Хотя конюх все же был бы предпочтительнее.
Родерих говорил подчеркнуто холодно, брезгливо. Эржебет почувствовала, как запылали щеки, и от смущения, и от ярости. Она едва сдержала рвущийся с губ резкий ответ.
«Тоже мне, ханжа нашелся! Как будто у тебя у самого нет таких потребностей, и ты всегда спишь только в обнимку с нотами!»
— К чему вы клоните, герр Родерих? — как можно спокойнее проговорила Эржебет. — Раз вас не волнует, с кем я сплю, то к чему этот допрос?
— К тому, что сейчас повторяется ситуация начала века, когда Байльшмидт подбил тебя на восстание и всячески помогал. Сейчас вы снова можете решить, что я ослаб после войны и самое время нанести удар. — Родерих взглянул на Эржебет в упор, аметистовые глаза недобро сверкнули. — Так вот, если ты вновь вздумаешь бунтовать, я с тобой церемониться больше не буду, несмотря на наши хорошие отношения. И можешь не уповать на поддержку своего любовника. Байльшмидт всего лишь выиграл пару битв, не более. У него нет ресурсов для ведения долгой войны. А она начнется, если ты поднимешь восстание, и он тебя поддержит. Эржебет, ты всегда была разумной девушкой, ты должна понять, что для твоей страны это не закончится ничем хорошим. Мы с тобой пришли к компромиссу и вполне неплохо жили все это время, не разрушай того, что строилось с таким трудом. Если у тебя есть какие-то претензии, высказывай их, мы найдем решение. Но не бунтуй. Мне нужны твои земли, я не отпущу тебя только потому, что Байльшмидт тебе, видите ли, более симпатичен.
«Забавно, а ведь мне даже в голову не приходило бунтовать. — Эржебет мысленно усмехнулась. — Хотя для Родериха вполне логично интерпретировать мои отношения с Гилом, как заговор».
Но Эржебет действительно не думала о том, что можно заключить с Гилбертом союз против Родериха, что она может отвоевать независимость. Последнее восстание надолго отбило у нее стремление бунтовать, к тому же жизнь в составе Империи Габсбургов ее вполне устраивала.
Для Эржебет их с Гилбертом отношения были далеки от политики: нечто сокровенное, куда не хочется пускать грязь европейских дрязг. Она любила его не как страна, а как женщина, как Эржебет Хедервари. Но в том-то и дело, что она была не только женщиной, но еще и королевством Венгрия.
«Как все сложно. Мало мне проблем с чувствами, так еще и все эти воины, союзы…»
Голова трещала от вороха мыслей, на виски давила тупая боль. Эржебет чувствовала себя усталой и разбитой, хотелось поскорее закончить этот мерзкий разговор.
Она провела рукой по лицу, пытаясь привести в порядок мысли и решить, что же ответить Родериху.
— Я не заключала с Гилбертом никаких тайных союзов против вас, — медленно начала она. — У нас действительно только личные отношения. Я надеюсь мне не нужно уже в который раз трясти у вас перед носом договором, где четко написано, что я могу с ним общаться, когда захочу?
— Я помню, — процедил Родерих. — Что ж, тогда дай мне слово чести, что ты всегда останешься преданной мне. Я поверю твоей клятве.
Он выжидающе воззрился на Эржебет. Она заколебалась: все-таки такое обещание имело для нее очень большое значение, врожденное благородство не позволило бы ей его нарушить и сковало бы по рукам и ногам. Родерих об этом прекрасно знал, поэтому и требовал клятвы.
«Выбора нет. Если я не пообещаю сохранять лояльность, он мне не поверит».
— Даю вам слово Венгрии, что буду верна вам, герр Родерих, — отчеканила Эржебет.
 
— Прекрасно. — Родерих неспешно кивнул. — Тогда я больше не буду вмешиваться в ваши с Байльшмидтом отношения. Только прошу, не приглашай его сюда, ради всего святого!
— Я и не думала. — Эржебет не сдержала усмешки.
— Хорошо. И предупреждай меня, если будешь надолго кхм… уезжать к нему.
— Да, конечно.
Родерих ушел, с ледяной вежливостью пожелав Эржебет спокойной ночи.
«Уезжать к нему, да? — с грустью подумала Эржебет. — Я даже сама не знаю, в каких мы отношениях, а Родерих говорит так, будто мы состоявшаяся пара. Хотела бы я, чтобы было так».
Она поднялась с дивана, нетвердым шагом прошла к кровати и рухнула на перину. Эржебет мечтала погрузиться в спасительную черноту беспамятства, но вместо этого оказалась в объятиях алого шелка, и Гилберт смотрел на нее сверху вниз. В его взгляде было столько нежности, искреннего восхищения.
«Я люблю тебя, Лизхен», — говорил он.
«Я люблю тебя», — отвечала она.
В мире сна не было сомнений и лжи. Лишь чистое чувство. А утром было разочарование и желание не просыпаться никогда.
***
Пока шло собрание, Гилберт сидел, как на иголках, моля небеса лишь о том, чтобы все поскорее закончилось. С удовольствием он занимался только армией, а гражданские дела нагоняли на него скуку. Но Гилберт помнил, что он не рядовой генерал, а страна, и у него есть долг. Поэтому обычно на совещаниях Гилберт старался вникать во все детали, министрам приходилось жалеть, что он не пропадает все время на плацу — Гилберт всегда был к ним требователен, ошибок не прощал, а за, например, воровство из казны, не задумываясь, отправлял на плаху.
Но сегодня чиновники могли вздохнуть с облегчением, Гилберт почти не слушал их, поглощенный своими мыслями. Перед глазами у него стояла Эржебет, он хотел быстрее вернуться к ней. Когда закончилось обсуждение доклада министра финансов и все члены совета засобирались, Гилберт вскочил с места, не особо заботясь о приличиях, поспешил к двери.
— Гилберт! — окликнул его Фридрих, который руководил собранием. — Задержись, пожалуйста. Мне кое-что нужно с тобой обсудить.
— Оно не может подождать? — Гилберт даже не пытался скрыть раздражение. — Я занят.
— Вот о том, чем ты занят, я и хотел поговорить. — В голосе короля зазвенел металл, и Гилберт насторожился.
Гилберт вернулся назад, присел в кресло рядом с Фридрихом, тот подождал, пока за последним министром закроется дверь, и только тогда заговорил.
— Гилберт, ты меня знаешь, я не люблю ходить вокруг да около, поэтому скажу прямо: то, что ты уже неделю держишь Венгрию у себя во дворце, очень опасно для нас. Сперва я думал, она приехала погостить, я всегда подозревал, что у вас есть определенные отношения… Но она остается с тобой слишком долго. В Вене беспокоятся, и то, что они еще не прислали протест, лишь вопрос времени.
Гилберт напрягся, мысленно принимая боевую стойку: политика опять встала между ним и его Лизхен, но на сей раз он не уступит. Ни за что!
— Родди может протестовать, сколько влезет. Лизхен пошла со мной по своей воле, — рыкнул он.
— По своей или нет — не важно. Венгрия — провинция Империи. И то, что она так долго находится у тебя, компрометирует нас всех. С какой стороны не посмотри, это выглядит так, будто мы планируем заговор! Нам сейчас совершенно не нужны трения с Веной. Мы лишь недавно заключили мир, я тебе уже не раз говорил, он нам жизненно необходим. Силезия только-только стала нашей, в ней нужно наладить жизнь. Да и армия истощена сражениями, ей требуются свежие силы, оружие… разработка новой тактики, наконец! А ты все ставишь под удар своим безрассудным поведением!
Переведя дух, Фридрих взглянул на Гилберта почти с отеческой заботой.
— Я всегда подозревал, что ты не равнодушен к Венгрии. Ты всегда так бурно реагировал, едва заходила речь о ней. Но я никак не ожидал, что ты потеряешь голову от любви. Словно обычный человек…