Кто я для тебя? (СИ)
Перед очередным сражением Родерих прислал ей письмо, в котором подтверждал свои предложения, если она пойдет на мир. Ночью перед боем Эржебет долго сидела в своей палатке, буравила взглядом бумагу, исписанную аккуратными буквами. К утру она приняла решение и отдала приказ своим войскам сдаваться…
— Я рад, что ты прислушалась к голосу разума, Эржебет. — Родерих не скрывал довольной улыбки, протягивая ей договор, подписание которого должно было ознаменовать их новый союз. Эржебет промолчала. Радости она не испытывала, в душе были лишь сожаление, покорность судьбе и бесконечная усталость. Ракоци так и не принял ее выбор, назвал предательницей и бежал из страны, хотя Родерих обещал ему помилование.
«Предательница… Кто знает». Но Эржебет считала, что поступает правильно. Она приняла лучшее решение, чтобы спасти своих людей, свою землю. Она окунула перо в чернильницу и уже собралась поставить свою подпись под договором.
— Да, кстати, — произнес Родерих, словно только что вспомнил. — Совсем забыл упомянуть одно условие. Я не собираюсь никак ограничивать тебя в передвижениях, но есть один момент… Я настаиваю, чтобы ты больше не контактировала с Байльшмидтом.
Эржебет замерла, подняла на него недоуменный взгляд.
— Почему это? Что еще за дурацкое условие? — Она была слишком удивлена, чтобы придерживаться вежливых оборотов. — Да еще так неожиданно.
Родерих поджал губы, на секунду задумался.
— Скажем так, я считаю, что он плетет против меня заговор и может использовать тебя. К тому же тебе не стоит марать себя общением со всякими недостранами. «Чтобы он на меня дурно не влиял и не подстрекал к мятежу», — закончила фразу Эржебет. Ее уверенность поколебалась. От мысли, что она больше никогда не увидит Гилберта, защемило в груди. Променять их дружбу на уступки Родериха — к своему стыду она поняла, что ощущает это гораздо большим предательством, чем то, в котором обвинил ее Ракоци. Эржебет никак не могла решиться, перо застыло над бумагой, с острого кончика медленно-медленно упала иссиня-черная капля…
— Эржебет, в чем дело? — Родерих вскинул бровь. — Неужели ваши отношения с Байльшмидтом так важны? Кто он для тебя? Вы близкие друзья? Или… Он не договорил и быстро отвел взгляд. Эржебет ощутила, как его слова свежим ветром пронеслись в ее сознании, рассеяли туман. Впервые за столетия она ясно и четко задала себе вопрос: кто же для нее Гилберт? «Друг?» Нет, это звучало как-то неправильно, недостаточно полно отражало все те чувства, что она к нему испытывала. «Тогда… Л… Любимый?» — даже про себя она не смогла четко произнести это слово. И тут же бросилась отрицать. «Нет, нет, какая еще любовь! Мы ведь друзья, друзья… Старые-старые друзья, самые лучшие! Притершиеся друг к другу, понимающие с полуслова, полувзгляда. Такие существа как мы вообще не способны испытывать человеческие привязанности, вроде любви. Дружба единственное, что нам доступно. Друзья… Могу ли я ради этой дружбы, ради Гила, поступиться благом своей страны?»
— Эржебет, с тобой все в порядке? — Обеспокоенный голос Родериха прорвался сквозь ее мысли. И Эржебет поняла, что неизвестно сколько стоит, точно соляная статуя, и буравит взглядом документ, а на том месте, где должна быть ее подпись, уже растеклась большая клякса. — Эржебет, только не говори, что ты передумала… Неужели из-за Байльшмидта? Я даже не ожидал, что такое простое условие поставит тебя в тупик. Что ж, если ты не хочешь заключать договор, мне придется…
— Нет, герр Родерих, я не передумала. «Прости, Гил». Росчерк пера — и вот их отношения разрывают большие черные буквы.
***Гилберт сидел в кабинете и невидящим взглядом смотрел на письмо от своего посла в Вене. «Войска бунтовщиков сложили оружие. Венгрия и Австрия подписали мирный договор». Он перечитывал эту фразу столько раз, что, казалось, она была выжжена в его разуме огненными буквами. «Как же так, Лизхен? Как же так? — спрашивал Гилберт то ли Эржебет, то ли сам себя. — Ведь все было хорошо. Ты же писала, что справляешься, отказывалась от моей помощи. И вдруг… Почему ты сдалась?!» Очередное ее поражение он переживал едва ли не тяжелее, чем любое из своих. Знать, что Эржебет проиграла, что она снова стала прислугой… почти добровольно, когда шансы еще оставались!.. было невыносимо. На самом деле за все десять лет, пока она сражалась за свою свободу, Гилберт едва ли не каждый день порывался повести ей на помощь войска. Уж вместе они бы точно расколошматили Родериха. Но… «Казна пустеет, господин Пруссия…» «Мы должны сохранять видимую лояльность Вене! Одно дело тайно помогать венграм, а другое — вести армию против Австрии…» «Скажу вам честно, мой господин, мы не готовы к большой войне…» Да еще и чума, внезапно обрушившаяся на земли Гилберта как раз в самый разгар восстания. Казалось, сама судьба противится тому, чтобы они с Эржебет воссоединились. «Какой-то злой рок, не иначе». Гилберт выругался, смял письмо и, бросив в его в камин, вышел из комнаты. В конюшне он оседлал коня и отправился в поместье Родериха. Несмотря ни на что, он должен был увидеть Эржебет. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Посол писал, что Родерих великодушно простил всех участников восстания, но кто знает, что на деле могло твориться за дверями усадьбы. И вот, после нескольких суток почти непрерывной скачки, Гилберт пробрался в поместье и, дойдя до дома, заглянул в окно кухни. «Если Родди действительно не стал наказывать Лизхен, то с этого скупердяя станется сразу же впрячь ее в работу, чтобы времени не терять. Наверняка она сейчас уже драит кастрюли». Но его ожидания не оправдались: в комнате была лишь Аличе, старательно подметавшая пол и напевавшая какую-то песню.
— Эй, малышка! — тихо окликнул ее Гилберт. Девочка взвизгнула и выронила метлу. — Да не ори. Это же я, Гил. — Он изобразил такую добрую улыбку, на какую только был способен. — Не знаешь, где Лизхен?
— Ой, братик Гил! Зачем же ты меня так пугаешь? — затараторила Аличе. — Я думала, это воры! А сестренка Лиза у господина Родериха. Они опять что-то серьезное обсуждают. Она ведь теперь стала старшей экономкой. И еще занимается всякими важными полти… палити… политическими делами! И со мной она уже совсем не играет. А ведь я так ждала, когда она вернется. Братик Гил, ты не знаешь, куда она так надолго уезжала?
— Не знаю, — хмуро буркнул Гилберт. Из сумбурной болтовни Аличе он смог понять, что Эржебет все-таки не наказана. Более того — награждена. Его это насторожило, ведь просто так должности не раздают.
— Кстати! — вдруг спохватилась Аличе. — Я совсем забыла! Сестренка Лиза велела мне проводить тебя в грот в парке, если ты придешь.
— Э… Какой еще грот? — Гилберт озадаченно заморгал.
— Укромное такое местечко… Там хорошо! — выпалила Аличе, выбежала на улицу и, подхватив Гилберта под руку, потащила за собой.
Насчет укромного местечка она выразилась совершенно точно. Грот, выложенный из темно-серых камней, спрятался в глухом уголке парка среди старых ив и так сильно зарос мхом, что его вполне можно было принять за холм. Аличе оставила Гилберта ждать здесь, пообещав, что сообщит Эржебет о его приходе, и убежала. Гилберт присел на каменную лавку и принялся задумчиво осматривать стены. Его удивила такая повышенная секретность: тайное место для встречи, Аличе — посредник. «Прямо как в какой-нибудь балладе, где рыцарь тайно пробирается к Прекрасной Даме». — Он хихикнул, привычно потешаясь над романтикой миннезингеров. Но смех вышел нервным, ведь минуты проходили, а Эржебет все не было. Наконец, его чуткий слух уловил шорох шагов, Гилберт выглянул из своего укрытия и увидел Эржебет, которая, подобрав пышную юбку, спешила к гроту. Гилберту сразу бросились в глаза изменения в ее внешности: на смену скромному платью служанки пришел наряд, достойный знатной дамы, — шелковое синее платье, отделанное тонким голубым кружевом. Эржебет в нем выглядела непривычно женственно и как-то еще более… неправильно. Она показалась ему далекой и чужой, словно действительно вдруг превратилась в особу из высшего общества. Гилберта охватили нехорошие предчувствия. Эржебет вошла в грот, Гилберт встал ей навстречу.