Без лица

Но все равно Мария продолжала молиться. Она молилась, как не молилась никогда в своей жизни. Тиффани умирает в возрасте девятнадцати лет, ее тело и мозг разрушены наркотиками и многочисленными побоями. Даже врачи удивлялись, что она все еще жива. Пересадка органов была исключена, ее организм не перенесет анестезию. К тому же она наркоманка, а наркоманы считаются не очень-то достойными людьми для такого щедрого дара.
Некогда красивые волосы ее дочери висели ободранными клоками, а лицо превратилось в синюшную отечную маску. Все тело было перебито, как еще одно свидетельство жестокости Патрика Коннора.
Вскоре Тиффани впала в кому. Держа дочь за руку, Мария желала ей лучшего места, желала, чтобы она попала туда, где никто уже не смог бы причинить ей зла. Она рисовала в своем воображении зеленые поля, залитые ярким солнечным светом, и умоляла Бога, чтобы только такой мир окружал ее дочь. Мария молилась, чтобы это место было теплым и красивым, где бы Тиффани смогла быть счастливой.
— Умоляю, пусть она обретет покой и счастье, — горячо молилась Мария. Она желала бы отправиться туда вместе с ней. Но она обещала дочери позаботиться об Анастасии.
Теперь Мария будет сражаться за свою внучку, и, может быть, она искупит свои грехи перед дочерью через Анастасию. Но сначала она должна поквитаться с Патриком Коннором. Она заставит его страдать, как он заставил страдать ее дочь. Мария жаждала мести, она отомстит во что бы то ни стало и так называемой подруге, Кэрол Холтер, которая продала Тиффани за паршивые пять штук.
Время расплаты настало.
* * *
Микки нервно ходил по комнате. Стоявшие рядом люди чувствовали, что он в ярости.
— Что вы выяснили? — наконец спросил Микки.
Слово взял Старый Билли, мужчина с бычьей шеей и редкими волосами. Он считался другом Микки и поэтому был единственным человеком, который мог открыто выразить свое несогласие с Микки и остаться при этом в живых.
— Коннор убил сегодня Малкольма. Это был точно он, говорят, его видели. Зарубил его мачете. Ирония судьбы — Малкольм погиб от своего любимого вида оружия. Коннор убил его в его же собственном доме, маленький сын находился в это время в спальне. Также погибли и три его охранника. Видать, нападение строилось на эффекте неожиданности. Сработано грамотно. Легавые оцепили весь район, но Коннор, как обычно, выкрутится. Вероятно, он положил глаз на деньги и людей Малкольма. И он их получит.
Микки отказывался верить собственным ушам.
— Он убивал Малкольма, когда в доме был его маленький ребенок? Кусок дерьма! Раньше мы просто пришлепывали неугодного, не вмешивая в разборки его семью. Я хочу его убрать. И точка. Выследите его, а затем мы нападем.
Билли выглядел растерянным.
— Зачем нам это, Микки? — спросил он. — Хотят эти негры перебить друг друга — пожалуйста, нам-то что?
Микки ждал подобной реакции.
— Во-первых, мне нравился Малкольм. Мне приходилось иметь с ним дело, когда он только приехал сюда. Он имел вес, но знал свое место. Во-вторых, у меня с этим подонком Патриком свои личные счеты. В-третьих, он педофил, и, в-четвертых, он сутенер, и, в-пятых, я чертовски ненавижу сутенеров и педофилов.
Старый Билли несколько минут хранил молчание, а потом сказал:
— Я согласен с каждым твоим словом, Микки. Но из-за этого Коннора может начаться настоящая война. Ты готов к этому?
Микки кивнул:
— Если будет нужно, мы уничтожим всех его людей. Я хочу, чтобы к концу недели все люди Малкольма были в моем распоряжении, иначе они переметнутся к Коннору. Я думаю прибрать к рукам кусок южной части Лондона. Я знаю почти всех серьезных людей лично, и белых и черных. Но я отвлекся от сути, я хочу, чтобы Коннор при первой же возможности исчез с лица земли, как исчезли динозавры, понятно? Больше мы эту тему не обсуждаем.
Мужчины молчали. Они размышляли о возможных последствиях. Коннор полный отморозок, но он был еще и безумцем, а с безумцами нелегко справиться. Похоже, Патрик Коннор встал на тропу войны, а это значит, они должны прикончить его при первой же возможности. Они также знали, кого им благодарить за то, что они оказались в таком положении — их босс запал на эту бывшую зэчку Марию, и так крепко, что готов был начать третью мировую войну, лишь бы угодить ей.
 
Кто бы мог подумать, что Микки Девлин, махровый негодяй и всем известный сорвиголова, влюбится в подобную дамочку? Но как бы там ни было, они сделают, как сказал Микки Девлин.
* * *
Луиза понимала, что дела у нее неважнецкие. Боль не отступала, но врачи все равно решили уменьшить дозу обезболивающих. Она болезненно передвинулась, устраиваясь поудобнее в высоком зеленом кресле, так, чтобы можно было смотреть в окно.
Люси сидела возле нее, но размышляла о своих проблемах. Ей дали двадцать четыре часа, чтобы покинуть дом так называемого жениха. Ей не верилось, что такое могло случиться.
Люси уставилась на обожженное тело матери. Шрамы были еще свежие и красные. Луиза отказалась от многочисленных пластических операций, согласилась восстанавливать только руки. Дочь поднесла матери стакан с апельсиновым соком. Она потягивала его через соломинку, когда Люси предположила:
— Страховая компания должна же нас куда-то поселить, пока в доме ведутся ремонтные работы? Думаю, стоит поискать гостиницу или что-нибудь еще. Может быть, снять маленькую квартирку…
Луиза, прищурившись, откинула голову на спинку кресла.
— Я думала, ты живешь с Микки, — сказала она.
— Они меня выставили, — грустно сказала Люси. — Мне нужно до завтрашнего утра что-нибудь подыскать. Честно говоря, мам, он тут ни при чем, это она.
Луиза кивнула. Ее обезображенное лицо и голова были словно пародия на прежнюю Лу. Люси до сих пор не могла без содрогания смотреть на свою мать.
— Это не женщина, это ведьма, — сказала Луиза. — А твой Микки просто маменькин сынок. Она им вертит, как хочет. Есть такие женщины, Люси. Вечно вмешиваются в личную жизнь своих детей.
Люси промолчала. Она не знала, что ответить. Ведь ее мать говорит будто о самой себе.
— Старая стерва — вот кто она, — продолжала развивать свою мысль Луиза. — А он еще пожалеет о том дне, когда выставил тебя. Я так понимаю, помолвка расторгнута?
Люси пожала плечами:
— Вроде еще нет. Он не сказал мне прямо…
Луиза закатила глаза к потолку.
— Только не говори мне, что ты собираешься иметь что-то общее с человеком, который вышвырнул тебя на улицу.
Люси была готова разрыдаться. Больше всего на свете она хотела, чтобы мать обняла ее и сказала, что все будет хорошо. Но знала, что этого никогда не будет, даже если бы ее мать была в полном здравии.
— Это не он, это его мать…
— Один черт, Люси. Он маменькин сынок, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Для нее ты всегда будешь второсортным товаром.
Люси слушала мать, окаменело глядя перед собой.
— Я, например, была очень близка с Маршаллом, упокой Господь его душу, но он не был маменькиным сынком. А твой Микки — безмозглый тюфяк. Прояви гордость, Люси, забери свои вещи и верни ему кольцо. Никто тебя не осудит, все знают, какова его мамаша. Женщины должны отвечать за своих детей. Взять меня с Марией. Я делала все возможное и невозможное, чтобы она стала нормальным человеком, но увы… С самого детства она доставляла одни только неприятности, я по ночам глаз не могла сомкнуть. Твой папочка был не лучше. Всегда вставал на ее сторону. И посмотри, куда это его завело…
Люси слушала тираду матери о Марии, отце, Маршалле, обо всех остальных и чувствовала, что долго не выдержит. Ей до смерти надоело выслушивать всю эту чушь. В глубине души она знала, что мать являлась настоящей виновницей бед, обрушившихся на их семью. Она похожа на мать Микки как две капли воды. Даже сейчас, несмотря на боль и шрамы, она находит в себе силы обливать людей грязью.
Люси тяжело вздохнула:
— Послушай, мам, давай сменим тему хоть ненадолго, а? Мы можем поговорить о чем-нибудь другом, а не переливать из пустого в порожнее? Знаешь, ведь Мария сейчас в больнице. Тиффани при смерти.