Советская фантастика 80-х годов. Книга 2 (антология)
— Велите хоть принести бутербродов и пива.
Они молча ждали, пока расторопные роботы подкатили к каждому поднос на колесиках, уставленный едой.
— Если говорить о технике… — начал Гринвуд.
— А тут и говорить нечего, — перебил его Лефер. — Все сработало безупречно.
— Нам следует подумать, достаточно ли у хрононавта средств защиты. По рассказу Ольсена можно судить, что из некоторых опасных ситуаций он выбрался чудом.
— Он не мог не выбраться.
— Чего спорить, Лефер! — рассердился Кирога. — Кому помешает, если, скажем, ваш аэропакет можно будет разобрать на полминуты быстрее? Ведь экстремальные условия возникают у кого угодно, хотя бы у тех же космонавтов. Вообразите, что работаете на них.
— Давайте не пререкаться — призвал Малинин.
— Мне кажется, надо иметь в виду следующее, — назидательно заметил Гринвуд. — Мы обязаны одинаково позаботиться как о сохранении жизни путешественников во Времени, так и о неприкосновенности исторической среды. Это аксиома. И обе задачи имеют одно решение. Чем лучше обеспечена безопасность хрононавта, тем меньше у него необходимости пускать в дело всевозможные защитные средства, если и не разрушающие среду, то оставляющие на ней чувствительные отметины. Последствия подобной беспечности могут сказаться не сразу, но, накапливаясь мало-помалу, они способны в конце концов вызвать обвал, своего рода историоспазм, по типу экоспазма, угрожавшего человечеству в конце XX века. Кроме того, мы должны очистить историю от домыслов, а не добавлять к ним новые сказочки. Мы с вами обязаны принять все сообщение Ольсена за рабочую гипотезу и критически оценить каждый бит его информации…
— Так бы сразу и сказали, — вставил Малинин.
— Критически оценить каждый бит его информации, — повторил Гринвуд, не позволяя отобрать у себя трибуну. — При таком подходе мы сталкиваемся со множеством очевидных несуразностей и просто темных мест. Их не перечесть. Почему Ольсен вспомнил о камере только тогда, когда появилась королевская процессия, разве средневековый Париж сам по себе не заслуживает запечатления на пленке? Еще более странно другое: почему он показал нам только свою беседу с королем? Кстати, во время короткой паузы, пока вы занимались чаепитием, я спросил Ивара, куда подевалась кинохроника кортежа на улице де ла Ферронри.
Он ответил невразумительно: пленка-де оказалась некачественной. Где это слыхано!
— Да, — подхватил Кирога, — для меня тоже многое осталось неясным. Ну, скажите на милость, откуда взялась старинная лютня? Какая-то мистика!
— Непостижимо! — присоединился к нему Лефер.
Малинин тоже было собрался поддакнуть, но, заметив хитрую улыбку на губах Гринвуда, решил подождать. И не ошибся.
— Эх, — сказал Гринвуд, если б все загадки так просто отгадывались! Эта прекрасная лютня XV века взята из Луврского музея при поручительстве Глобального совета и под личную ответственность известного профессора Гринвуда.
— Так это ваша проделка?! — воскликнул Лефер.
— Что значит проделка? — обиделся Гринвуд. — Разве неясно, что такая неповторимая деталь может сыграть решающую роль в воссоздании реальной исторической атмосферы!
— Так-то так, но ведь ее придется возвращать.
— Ну и что? — спросил Гринвуд, с недоумением глядя на Малинина.
— Это может серьезно травмировать Ольсена.
— Чепуха, он не кисейная барышня, посмеется вместе с нами и забудет.
— К слову, — сказал Кирога, — когда вы думаете раскрыть ему глаза?
— Не раньше, чем через месяц, — ответил Малинин. — Надо дать время, чтобы впечатления ослабли, потускнели, тогда с ними легче расставаться. Помните, Кирога, когда мы рассказали вам самому?
— Через неделю.
— Вот именно. И поторопились. Вы никак не хотели поверить. Легко понять: чуть ли не гладили руками своих возлюбленных рептилий, и вдруг их отбирают. Обретенное сокровище на глазах превращается в иллюзию, в дым — есть от чего расстроиться.
— Ну хорошо, — вернул их к делу Гринвуд, — с лютней все ясно, но как вы объясните самую вопиющую несуразность в рассказе Ольсена.
— Хрононавта из XXX века?
Гринвуд кивнул.
— Теоретически, — начал Лефер, — это вполне допустимое предположение…
— Ах, оставьте, вы прекрасно знаете, что сейчас речь не об этом. Обратите внимание, что довольно правдоподобное в других отношениях поведение Ольсена становится запутанным и противоречивым, как только дело касается покушения. Сначала он признается Генриху, что хотел предостеречь его, потом заявляет ему, что всякое вмешательство в исторический процесс путешественникам во Времени строго запрещено. Каков в этом смысл? Если уж он солгал раз, чтобы войти в доверие к своему, скажем так, объекту, то зачем было через несколько минут откровенничать? За всем этим определенно что-то кроется.
— Может быть, вы преувеличиваете? — сказал Кирога. — В конце концов подобные эксперименты не обходятся без темных мест, как вы изволили выразиться. Вспомните, сколько их было в моем рассказе.
— Нет, Гринвуд прав, в этих странностях есть своя логика, и мне кажется, я ее угадываю.
— Выкладывайте же! — потребовал нетерпеливый Лефер.
— Видите ли, друзья, как врач, я лучше вас знаю Ольсена, его человеческие качества. Это! человек органически не способен ни на предательство, ни на равнодушие. Примите во внимание и другую его черту: молниеносную, я бы сказал, уникальную реакцию, причем не только физическую. Раз уж об этом зашла речь, не соглашусь с вами, Лефер, убежден, что Ольсен в чрезвычайной обстановке действительно способен привести в действие ваш аэропакет за 40 секунд… Да, так примите во внимание не только физическую, но также интеллектуальную реакцию.
— Не понимаю, — начал Гринвуд, — какое это имеет отношение…
— Самое прямое, — прервал его Малинин. — Помните, Ольсен сказал, что едва удержался, чтобы не крикнуть: «Берегись, Наварра!»
— Конечно.
— Что вы ему на это сказали?
— Что за это ему пришлось бы навсегда распроститься с путешествиями во Времени.
— А что сказал затем Ольсен?
— Что страх перед инструкцией помог ему вовремя остановиться, — подсказал Лефер.
— Так вот, он слукавил.
— То есть?
Ольсен действительно крикнул: «Берегись, Наварра!» Отсюда и все странности в его дальнейшем повествовании. Он все время пытается как-то примирить две исключающие друг друга версии. Одна из них продиктована инстинктивным стремлением скрыть факт нарушения инструкции. А другая — логикой его беседы с Генрихом, которую Ольсен воспринимает как вполне реальную. В этом все дело. Усматривая нелепости в его рассказе, мы просто забываем, что он строится на другой исходной предпосылке.
Гринвуд хлопнул себя по лбу.
— Ай да Ивар, ай да обманщик! — сказал Лефер. — Теперь я понял, почему вы дернули меня за рукав.
Кирога недоверчиво покачал головой.
— А этот наш потомок?
— Он его выдумал, — объяснил Лефер.
— Но ведь о человеке из XXX столетия сообщил сам Генрих, — не унимался Кирога.
Трое остальных выразительно на него посмотрели.
— Ах да, — прозрел Кирога.
— Ваша гипотеза, — обратился Гринвуд к Малинину, — объясняет и загадку с исчезнувшей пленкой. Ольсен ее припрятал, если уже не уничтожил.
— Не уверен. Возможно, она и в самом деле оказалась испорченной.
— Не покрывайте его, — заявил Гринвуд желчно.
Малинин с досадой махнул рукой. Гринвуд положил руку ему на плечо:
Не огорчайтесь, док. Кто знает, может быть, даже такой законник, как я, не удержался бы крикнуть: «Берегись, Наварра!»
5Из донесения Глобальному совету:
«В соответствии с поручением экспертная группа провела анализ данных хронологического эксперимента „Генрих IV“ и докладывает о его результатах.
I. Цель
Перед участниками эксперимента ставилась цель ответить на два вопроса.^
Первый: возможно ли получение полезной исторической информации посредством гено-гипнотического путешествия во Времени?