Советская фантастика 80-х годов. Книга 2 (антология)

О л ь с е н. О нет, сир Теперь в Европе, как и вообще на Земле, нет отдельных государств.
Г е н р и х (с грустью покачивая головой). Значит, Франция лишилась независимости, а заодно основанных мною заморских колоний.
О л ь с е н. Франция ничего не лишилась, она приобрела весь мир, так же как мир приобрел Францию.
Г е н р и х. Но если не стало государств, кто же и с кем у вас воюет?
О л ь с е н. Никто. С этим навсегда покончено.
Г е н р и х. Стало быть, вечный мир стал явью! А ведь и я вслед за чешским королем Подебрадом носился одно время с таким проектом для Европы.
О л ь с е н. Эти попытки украшают вашу репутацию. Хотя, признайтесь, вы собирались навязать европейским странам мир при гегемонии Франции и своей лично.
Г е н р и х. А вы хотели, чтобы гарантом европейского мира стал мой свирепый сосед Филипп II или этот недоносок Яков?.. А мог бы я совершить вместе с вами прогулку в будущее? Разумеется, не для того, чтобы остаться у вас навсегда. Упаси Бог!
О л ь с е н. Увы, сир. Мои современники могут путешествовать в будущее, и даже легче, чем в прошлое. Но такой возможности лишены те, кто жил до изобретения машины времени. -
Г е н р и х. Жаль. Я бы с удовольствием поглазел на ваш идеальный мир. Объясните только, чем вы там занимаетесь? Мы вот здесь заняты по преимуществу тем, что любим и воюем. Если вы покончили с войнами…
О л ь с е н. Значит, нам осталась только любовь. (Смеются.) Разве этого мало?
Г е н р и х. Ну, надо же чем-то заполнять паузы.
О л ь с е н. Если говорить серьезно, то никогда еще жизнь людей не была в такой степени полнокровна и осмысленна. Канули в вечность голод, нищета, мор, пустыни и болота превращены в сады; изобилие пришло в каждое жилище.
Наши городские экипажи движутся моторами, мощность которых достигает сотен и тысяч лошадиных сил. Мы не только ездим, но и летаем, покрывая за считанные минуты расстояния от Парижа до Москвы, и за какие-нибудь полчаса — до Америки. И это еще не все Мы посещаем Луну, Марс, Венеру, другие планеты…
Ольсен замолк. Генрих пристально вглядывался в него, словно пытаясь найти в глазах путешественника во Времени образы той неведомой, непостижимой жизни, какая воцарилась на Земле спустя восемь веков. Потом отвел взгляд.
Г е н р и х. Вам приходилось когда-нибудь скакать на лошадях?
О л ь с е н. Нет. А почему вы спрашиваете?
Г е н р и х. Вы не представляете, д’Ивар, какое это наслаждение — мчаться во весь опор по лесным тропкам и проселкам, когда ветки хлещут по лицу, а ветер свистит в ушах. В такие мгновения чувствуешь себя не просто воином или охотником, но покорителем пространства.
О л ь с е н. Вы правы, сир, каждому времени — свое.
Г е н р и х. И каждому — свое время. (Чокаются, пьют.) Надеюсь, вы еще пробудете в Париже? Я распоряжусь поселить вас в Фонтенбло.
О л ь с е н. Прошу прощения, государь, но моя миссия здесь исполнена, и я должен покинуть вас.
Г е н р и х. Ну, на денек-другой задержаться не можете?
О л ь с е н. Нет, сир. Дело в том, что в моем экипаже кончается зарядка, и, если я не уеду сейчас, я не уеду никогда.
Г е н р и х. Вот как? Где же этот ваш экипаж?
О л ь с е н. Неподалеку.
Г е н р и х. Вы мне не доверяете? (Ольсен молчит.) Что ж, правильно делаете, я и сам на вашем месте поступил бы так же. Ну хорошо, тогда исполните на прощание одну мою просьбу.
О л ь с е н. Если это в моих возможностях.
Г е н р и х. Это в ваших возможностях. Раскройте мне мою судьбу.
О л ь с е н. Я не сомневался, что вы зададите мне этот вопрос. И очень огорчен, что не могу на него ответить.
Г е н р и х. Все тот же запрет?
О л ь с е н. Нет, я просто не знаю.
Г е н р и х. Может быть, вы щадите меня? Тогда не стесняйтесь, я фаталист. Мать Жанна с детства меня наставляла: чему быть, того не миновать.
О л ь с е н. Но я в самом деле ничего не могу вам сказать.
Г е н р и х. Полноте, мсье.
 
О л ь с е н. Судите сами, ваше величество, я знал, что вам угрожает гибель от руки Равальяка. Теперь этот вариант отпал.
Г е н р и х. Допустим. Но рано или поздно мне все равно предстоит переселиться к праотцам. И вы в своем двадцать пятом веке не можете не знать, как это случилось.
О л ь с е н. Мои современники, безусловно, об этом знают. Однако вы забываете, что я-то был с вами и, пока не вернусь назад в свое время, поневоле останусь в неведении о вашей дальнейшей судьбе.
Г е н р и х. Заколдованный круг. Это смахивает на ребус. Что было раньше, яйцо или курица? Но сдается мне, что вам известна разгадка. (Хлопает в ладоши. Входит бравый гвардеец. Король подзывает его ближе и шепчет что-то на ухо.) Что же, настала пора прощаться, д’Ивар, хотя и надеюсь, что мы с вами еще увидимся. Мой офицер вас проводит.
О л ь с е н (официально). Благодарю за аудиенцию, государь. Желаю вам удачи.
В последний раз камера показала крупным планом лицо Генриха. В прищуренных черных глазах, в уголках губ притаилась хитрая усмешка.
3
Ольсен со своим спутником идут бесконечными галереями Лувра. Наконец офицер отворяет дверь и жестом приглашает Ольсена войти, но тот застывает на пороге.
«Куда вы меня привели, сударь, король поручил вам вывести меня из Лувра».
«Король оказывает вам милость, мсье д’Ивар. Мне поручено завтра утром доставить вас в Фонтенбло. А сегодня вы можете удобно устроиться в этой гостиной. Из кухни его величества сюда будет доставлен отменный ужин. Чтобы вы не скучали, я готов составить вам компанию».
«Премного обязан государю, — говорит Ольсен, — но не смею злоупотреблять его гостеприимством».
«И не думайте отказываться», — возражает офицер.
«Значит ли это, что я арестован?» — спрашивает Ольсен.
«Упаси Бог!» — восклицает офицер с жаром и слегка подталкивает своего нового друга, как он его называет, в спину. Тому не остается ничего другого, как войти в комнату. Дверь за ними закрывается.
Экран погас, стена приняла свое прежнее обличье.
— В чем дело, — спросил Лефер, — у вас кончилась пленка?
— Нет, конечно. Но все, что случилось дальше, можно было снять только со стороны. Вам придется довольствоваться моим рассказом.
Когда мы вошли, меня ожидал сюрприз: в стороне от дверей за круглым столом играли в кости два гвардейца. Итак, я взят под надежную охрану, а природное мягкосердие не помешает его христианнейшему величеству применить пытки, чтобы выжать из меня эту тайну
Решив, что мой главный козырь — внезапность, я подставил офицеру подножку и сильно толкнул его в грудь. Он упал и покатился по полу, гневно чертыхаясь. Я кинулся к двери, рассчитывая выскочить наружу и скрыться в наступивших сумерках. О ужас, дверь была заперта снаружи! Ко мне уже подбегали с обнаженными шпагами гвардейцы, и не оставалось ничего иного, как принять бой.
Выхватив свою шпагу из ножен, я стал размахивать ею, как дубинкой. Это на мгновение привело моих противников в замешательство, они никогда, разумеется, не видывали подобной манеры фехтования. Перекинувшись репликами, смысла которых я не уловил, гвардейцы стали теснить меня с двух сторон. Полагаю, у них был приказ беречь мою жизнь, и убивать меня, они не собирались, разве что чувствительно царапнуть. К нам уже приближался офицер, держась одной рукой за голову: при падении он стукнулся о каминную решетку.
Сорвав плащ, я швырнул его на голову одного из нападавших и на секунду обезопасил таким образом свой тыл. Затем я сложился пополам и метнулся к другому, сильно ударив его головой в живот. Тот упал. Теперь предстояло сразиться с офицером. Этот малый явно был готов наплевать на приказ монарха и выпустить из меня кишки, чего бы потом это ему ни стоило.
Увернувшись от грозившего мне удара, я приемом каратэ ударил лейтенанта по шее, от чего он уже не смог оправиться. Последний мой противник, выбравшись наконец из плаща, с ужасом наблюдал эту сцену и до того перепугался, что кинулся к двери и стал барабанить в нее, призывая на помощь.