Советская фантастика 80-х годов. Книга 2 (антология)

Вероятно… для того, чтобы сообщить какую-то важную информацию.
— Какую?
— Не могу себе представить. Очевидно, что-нибудь важное.
— Например, открыть тайну мироздания или научить расщеплять атомы легких элементов?
— Ну нет, такое знание было бы сейчас равносильно катастрофе.
— Тогда, может быть, рог изобилия? Есть отличная конструкция. В один конец загружается вещество в любом виде, хоть морской песок, а из другого выходит любой продукт, какой только может измыслить самое прихотливое воображение.
Профессор подумал и с сомнением покачал головой.
— Не знаю… Боюсь, что это тоже некоторая крайность.
— Тогда что же?
Этот обескураживающе простой вопрос окончательно выбил из колеи Анатолия Николаевича. А в самом деле, что? Вот когда он пожалел, что не проработал вчера, хотя бы вчерне, версию о контакте.
— Вы могли бы оказать какую-нибудь конкретную помощь, — сказал он не совсем уверенно. — Человечество двадцатого века задыхается от всякого рода проблем, да они вам, конечно, хорошо известны.
— А какой в этом смысл? — тут же откликнулся «актер», словно знал (да уж точно знал), что предложит земной ученый. — Ну, решу я вам десяток-другой проблем, а взамен, пройдет время, появятся новые, может быть, еще более острые. Так все время за руку и тащить?
Анатолий Николаевич не нашелся, что ответить.
— Разве что попробовать устранить самую причину всех проблем? — как бы размышляя вслух, продолжал «актер» и вопросительно посмотрел на профессора.
— Но ведь не может быть какой-то одной причины, — чувствуя подвох, осторожно высказался тот.
— Ну почему же? Если подумать как следует, то, может быть, только одна причина и есть — противостояние добра и зла, порождающее бесконечную борьбу. Но смысл всякой борьбы в полной победе над противником, иначе зачем бороться? Вот если бы добру удалось раз и навсегда взять верх… Что вы на этот счет думаете?
— Полностью уничтожить зло? — Анатолий Николаевич погрузился в раздумье. — Коварный вопрос… Но возможно ли это в принципе?
— А если я предоставлю вам такую возможность?
Профессор не успел вникнуть в смысл сказанного: его внимание привлекло странное явление. На дне пустого бокала, из которого он только что пил, клубился, свиваясь в тонкий жгутик, алый, вихрящийся дымок. Розовые кольца удивительной красоты, расширяясь, поднимались вверх и таяли в воздухе над краем бокала. Эти светящиеся кольца, очевидно, обладали каким-то действием на психику, потому что при одном взгляде на них в памяти профессора ожило и забурлило восторженное, счастливое ощущение жизни из далекого детства. Инстинктивно улыбаясь, он протянул руку к бокалу.
— Стоп! — раздался предостерегающий возглас.
Профессор отдернул руку, и радостное чувство исчезло. «Актер» спокойно и доброжелательно смотрел на него, словно бы раздумывая.
— Итак, последнее предложение, раз уж мы завели разговор на такую тему. В вашем бокале эликсир бессмертия. Если вы вдохнете несколько раз этот дым, то станете бессмертным.
Анатолий Николаевич смотрел на него, не понимая. При всем том, что он уже видел и слышал за прошедшие два дня, он не мог сразу поверить, что такое может быть сказано серьезно, и поэтому совершенно непроизвольно обронил стереотипную фразу:
— Вы, наверное, шутите…
— Да нет, нисколько. Пять-шесть глубоких вдохов, и вы бессмертны. Клетки организма начнут работать в режиме самовосстановления, живите хоть миллион лет.
— И зачем же… — У профессора голова шла кругом. — За какие заслуги?
— Затем, как и говорилось, чтобы одним ходом устранить все проблемы.
«Актер» выдержал паузу, достаточную для того, чтобы профессор окончательно понял, что ой не шутит.
— Одновременно с бессмертием я наделю вас способностью подчинять своей воле волю других людей, и не просто отдельных людей, а огромных масс. Слово ваше станет законом на этой планете, но в отличие от многих человеческих законов будет исполняться всеми с радостью… Вы получите возможность рациональнейшим образом распорядиться абсолютной властью, ведь вы же ученый, человек морально уравновешенный. Ваши действия не могут причинить людям зла. Вы убедите богатых поделиться с бедными, усмирите дикие страсти, заставите людей полюбить друг друга, и люди наконец станут счастливы.
 
Профессор сидел совершенно оглушенный. Розовый с кроваво-красными прожилками дымок клубился в бокале, суля грандиозные перспективы. Черт возьми, как все это внезапно, нарочно внезапно, чтобы не дать времени подумать! От великого до смешного…
Он потер пальцами виски, хотел что-то спросить, но забыл что и решительно замотал головой:
— Нет… нет… это несерьёзно. Вот так сразу взять на себя такую ответственность: распоряжаться волей, судьбами миллиардов людей! Да это просто немыслимо!
— А как же другие берут? Кто-то ведь должен управлять людьми.
Профессор со вздохом отвернулся от розового сияния.
— Пусть они берут. Я не могу.
Ох, как он ругал себя за ограниченность, косность и прочие грехи, из-за которых во вчерашних своих рассуждениях не допустил даже мысли, что посетитель — действительно тот, за кого себя выдает, и в результате совершенно не подготовился к контакту. Будь на его месте любой толковый студент, он хотя бы дал волю фантазии, посоветовался бы с кем-нибудь и оказался бы теперь полезнее его, известного ученого.
— Ну что ж, подведем итоги, — сказал «актер» с ноткой явного удовлетворения (бокал снова стал пуст). — Высокие научные знания вы считаете опасными, от рога изобилия отказались, власть над людьми вас отталкивает. Только огорчаетесь вы напрасно, Анатолий Николаевич: вы поступили совершенно правильно, отказавшись от моей помощи.
Профессор с удивлением и недоверием посмотрел на собеседника.
  
ГЛАВА 7
 
В ночном небе вспыхнула молния. От удара грома дрогнули стекла. Окно со стуком распахнулось, и в помещение, пузыря занавеси, ворвался свежий грозовой вихрь. Вихрь-грубиян слизнул со стола салфетку с решением задачи и понес в зал, выгнув, как парус. Профессор бросился за драгоценным документом, едва не сбив с ног проходившую мимо официантку. Он поймал белый треугольничек прямо перед носом какого-то гривастого усача. Тот качнулся на стуле и пьяно погрозил пальцем перед собой:
— Пап-паша…
В углу взвыли сатанинскими голосами электронные инструменты, как бы подчеркивая всю нереальность происходящего. Публика зашевелилась, вылезая из-за столов. У эстрадных подмостков завихляли друг перед другом танцующие пары. Анатолий Николаевич аккуратно сложил салфетку и, сунув в карман, вернулся на место.
«Актер» вытянулся на цыпочках у окна, пытаясь справиться с неподдающимся шпингалетом. Край его рубашки вылез из-за пояса, проглядывая в разрезе пиджака, и эта маленькая банальная деталь, бросившаяся в глаза профессору, только усилила состояние хаоса и бестолковщины, в котором он находился. Вот ведь абсурд! Вот нелепица! Нафантазировали бог знает чего, понаписали умных и глупых книжек, нагородили эвересты слов. А вышло так: в каком-то дурацком ресторане, в случайной точке земного шара происходит событие невероятного значения для человечества. И никто об этом не подозревает. Ничего не случилось — танцуют, пьют. И не с кем посоветоваться. Выйти к микрофону, объявить? Поднимут на смех. Да и нельзя. Теперь все решает он…
Черные стекла быстро покрывались искрящимися дождевыми стрелами. «Актер» задернул штору и сел в свое кресло.
— «Пронеслась гроза седая, разлетевшись по лазури. Только дышит зыбь морская, не опомнится от бури», — продекламировал он, наливая себе в бокал лимонада. Наклонил бутылку и ловко отнял, когда жидкость дошла до краев.
— Фет, между прочим, был не только хорошим поэтом, но и тонким философом. Эта сторона его личности, к сожалению, мало знакома любителям поэзии.
Он откинулся в кресле с бокалом в руках и отпил немного, щурясь от удовольствия.
— Я полагаю, вам, ученым, есть чему поучиться у поэтов. У вас не кружится голова от сознания непостижимости бесконечного, вас не мучает, как поэтов, потребность в цельном мироощущении. Примат логики над чувством кажется вам чем-то само собой разумеющимся, и вы можете спокойно умереть с мыслью, что совершили еще один шажок по бесконечной лестнице познания.