Время неба (СИ)

На скамейке я вижу расстегнутый рюкзак с белой анархией, а в поверженном парне узнаю… его. Кажется, он в полнейшем дерьме.
— Эй, что вы делаете! — Кричу, и они, как по команде, оборачиваются.
Тут же, как в концовке дурного кино, становятся явными и другие детали. Нападающие вовсе не его ровесники, а гораздо старше. Их четверо, а я одна. Мальчишка приподнимается на локтях и утирает рукавом кровь, а я судорожно соображаю, как его спасти. Как нам спастись.
— Иди мимо. Если не хочешь рядом прилечь! — огрызается огромный мордоворот. Мальчишка сплевывает, скользит по мне безмятежным взглядом и ухмыляется, но получает кулаком в живот и снова скрючивается. Меня мутит.
— Он вам должен? — умирая от страха, пищу чужим голосом: — Я отдам! Только, ребят… прошу вас, хватит!..
— Уйди, пожалуйста. Отвали. Чуваки, я вообще ее не знаю! — протестует мальчишка и снова ловит удар под дых.
В желудке взвивается тошнота.
— Я знаю его. Я все отдам. Дайте пару минут — добегу до банкомата…
Орки переглядываются, и, придя к какой-то ведомой только им молчаливой договоренности, кивают. Двое остаются на месте, а еще двое увязываются за мной, для скорости подталкивая в спину.
Ноги подкашиваются, выпитый кофе вот-вот извергнется изо рта и носа, в висках стучит. С надеждой смотрю на многочисленных прохожих — интереса наша троица не вызывает, но на людной площади хотя бы не случится убийство.
За музыкальным фонтаном зазывно сияет зеленая вывеска банка, дрожащей рукой вставляю в ячейку карту и ввожу пин-код.
— Сколько? — Оборачиваюсь на безучастных орков, и один из них, заглядывая в экран, сипит:
— А сколько у тебя там? Триста? Отдавай все, тогда и снимем долг с твоего утырка.
Кисло улыбаюсь, давлюсь слезами, набираю тройку и пять нулей.
Прощай, мечта. Не ждите меня, Мальдивы…
Но, может, это и есть тот самый шанс измениться и выйти из зоны комфорта?
***
  
10
 
10
В экстремальные ситуации с участием отморозков я не попадала лет десять — с момента, как перекрасила волосы с кислотно-розового в цивильный русый и сменила гардероб.
Орки, сверившись с чеком, рассовали наличку по карманам и отвалили, а меня все еще трясет. Досада, страх, омерзение накатывают волнами — словно я соприкоснулась с мерзкими сущностями из темного мира, и те забрали часть энергии и любви к жизни…
А вот гарантий, что парень больше не в опасности, мне никто не дал.
Слезы искажают картинку, кончики пальцев покалывает от паники.
Спешу обратно в сквер, но ватные ноги, как в кошмарном сне, не подчиняются командам мозга, путь занимает целую вечность, хотя в обычных обстоятельствах от банкомата до елок пара минут прогулочным шагом.
На скамейке, спрятав лицо за ладонями, сгорбившись, сидит он, и из груди вырывается вздох облегчения.
— Эй… Ты как… — присаживаюсь рядом и тихонько трогаю его грязный рукав. Парень дергается, убирает руки, но, увидев меня, расслабляется.
— Прекрасная незнакомка… Слава богу. Ну вот зачем ты влезла, а?
— Они же… — Откашливаюсь и оцениваю причиненные ему повреждения — губа разбита, на скуле синяк, толстовка и ворот футболки запачканы кровью… — Запросто могли убить!
— Ну и сдох бы. Тебе-то какое дело? — устало вздыхает он. — Сколько они с тебя взяли?
— Ну… только то, что они трясли с тебя. — Испуг отступает, адреналин сходит на нет, и смутные подозрения превращаются в уверенность — меня ограбили на сумму, сильно превышающую его долг.
— Сколько теперь я должен тебе? — допытывается парень. — Неужели полтос?
Не хочу, чтобы он догадался, что меня развели, не хочу, чтобы чувствовал себя виноватым — потому и блефую:
— Да, пятьдесят.
— Не ври. Тебе не идет… — он криво усмехается. — Я эту сумму наобум назвал — просто чтобы проверить. Так сколько на самом деле?
— Отстань. Теперь уже без разницы… — тереблю уголок сумки, парнишка, смягчившись, подсаживается ближе и вкрадчиво шепчет:
— Окей. Давай поступим так. Я буду отдавать тебе деньги частями до тех пор, пока ты не скажешь, что хватит.
 
От мятного дыхания кружится голова, но я кусаю изнутри щеку. Гребаный паноптикум. Что я делаю здесь, в темном сквере в обществе избитого сопливого наркодилера, по вине которого лишилась всех средств к существованию? Неужели ведусь на его бредни?..
— Каким, интересно, образом? Опять свяжешься с ними? Будешь раскидывать закладки с удвоенным усердием, или…
— Такого не будет!!! — отрезает он, а я затыкаюсь, в очередной раз пораженная тем, как сопляк временами может «включать мужика». — Я никогда ничем таким не занимался, это впервые! Просто везет как утопленнику…
Сто к одному, что он врет, но, заглянув в его черные горящие глаза, я решаю поверить.
— Мне нужно было подзаработать. Неделю назад шел с весом на руках, но на Проспекте, как по наводке, увязались менты. Чтобы не попасться, скинул его… и попал на деньги, — он рассматривает ссадину на ладони, поднимает голову и расцветает, словно узрел божество. — Они бы сломали мне пальцы и залили рожу зеленкой. Спасибо тебе! Спасибо, что впряглась и выручила. Я думал, что такого не бывает…
Сейчас мальчик делает то, на что так и не решилась я — благодарит. На душе становится еще гаже. Нашариваю в сумке платок и протягиваю — он перенимает его и, поморщившись, прикладывает к рассеченной губе.
Нужно поставить в известность родителей — по крайней мере, так должен поступить взрослый и разумный очевидец правонарушения. Нельзя это так оставлять!..
— Ты совершеннолетний? — брякаю, отчего-то совсем не тем тоном, которым следовало.
— С какой целью интересуешься? — Парень игриво поводит бровью, но тут же становится серьезным. — Обижаешь. Мне девятнадцать. Уже можно все.
Он напропалую намекает неизвестно на что, по весеннему воздуху летают феромоны, пульс разгоняется до запредельных скоростей, а по коже ползут теплые мурашки.
Моргнув, отворачиваюсь от наваждения, но облегчение, жгучий интерес и радость не исчезают.
— Где ты живешь? Как твое имя? — из последних сил пытаюсь сохранить лицо и выяснить подноготную, но натыкаюсь на все ту же наглую ухмылку:
— Ну уж нет. Сначала ты скажи!
— Ладно. Меня зовут Майя.
— Ого! Это… так красиво… — он пялится на меня с удивлением и восхищением, граничащим с поклонением, по неизвестной причине я тоже не могу отвести взгляд. Раны не убавили его адскую притягательность, наоборот, сделали невыносимо прекрасным.
— А я — Тимур. Тим. Тима, или, как говорит мама, Т-и-имочка… Но мне не нравятся все эти варианты. Лучше придумай свой. Как же мне, черт побери, приятно! — он протягивает для пожатия руку, но я игнорирую жест.
— Прекрати паясничать. Позвони матери, или дай мне ее номер!
— Мне нельзя в таком виде домой. Меня там покарают сильнее, чем эти доппельгангеры. — Темные глаза вспыхивают нахальным блеском, я не могу раскусить его намерений, и снова верю. — Утром мать уедет на пару дней, тогда есть шанс выжить. А пока… пережду бурю тут.
Избитый мальчишка не должен всю ночь сидеть на улице, но что я могу? Неужто опять предложить помощь?
Тусить вечерами одной надоело до дрожи, до воя… И на кухне есть мамин диван.
Черт с ним, пусть спит на нем.
— Тогда… — говорю спокойно и ровно, только голос все равно предает. — М-можешь… Перекантоваться до утра у меня.
Мальчишка вскакивает слишком уж резво, будто не его только что возили по земле симпатичным лицом, вплотную подходит ко мне и кивает:
— Окей. Пойдем.
Поднимаю голову, и мысли улетучиваются. Я любуюсь им.
Волосы, в свете фонаря отливающие розовым золотом, внушительный рост, стройная фигура, широкие плечи, мой платок в кулаке… К горлу снова подступают слезы.
Это — как вернуться с войны — потрепанными и не без потерь, но связанными невидимой прочной нитью.
— Но только при условии! — спохватываюсь и, прищурившись, указываю на него пальцем. — Ты будешь держать при себе свои грабли!