Горький вкус любви

— То место уже занято, — ответил он. — Как ты вообще мог бросить такую хорошую работу? Сюда приезжает столько иностранцев, и все готовы работать почти даром.
Но всё же он пообещал поискать для меня другую работу и перезвонил буквально через час. Требовалась подмена одному из заболевших работников на другой автомойке, всего в пятнадцати минутах ходьбы от моего бывшего места работы.
— Но, скорее всего, это ненадолго, — предупредил меня Хилаль. — Только пока не выздоровеет их мойщик.
Наконец-то после долгого отсутствия в Джидду вернулся Джасим.
Я пошел в его кафе поприветствовать старого друга. Столики, выставленные на тротуар, были застланы новыми желтыми скатертями. Свободных мест не было. Посетители пили кофе и играли в домино.
Официант улыбнулся мне и глазами указал на Фавваза, сидевшего в дальнем углу небольшой террасы. Я так понял, что Фавваз все еще не женился и что они по-прежнему были любовниками.
Джасим тоже сидел на улице и курил шишу, подобно многим своим клиентам. Его почти не было видно за клубами дыма.
Он принял меня в свои объятия, и я тоже крепко обнял его. Мне было не оторваться от него. Я знал, что веду себя странно, и Джасим тоже это заметил, прошептав мне на ухо:
— О Аллах, Насер, раньше ты никогда меня так не обнимал. Никогда. Значит ли это, что ты, наконец…
Эти слова заставили меня отодвинуться от него.
— Нет, просто я очень соскучился по тебе.
— Хочешь, угощу тебя ужином? Мне нужно многое рассказать тебе о своей поездке. У меня есть новости.
— Да, буду рад послушать, — ответил я.
— Тогда пойдем.
— Хорошо.
Он взял мою руку и сжал ее, однако я мягко, но уверенно высвободился.
Я позвонил Хани и Яхье, сказал им, что больше не хожу в мечеть. Но они не захотели говорить со мной, а Яхья даже пригрозил, что побьет меня, если я снова посмею набрать его номер.
Поэтому я был удивлен, когда однажды вечером в мою дверь постучали, и открыв ее, я увидел обоих своих приятелей.
— Я так рад, что вы пришли, — проговорил я.
— Поехали во «Дворец наслаждений», — сказал Яхья. — Ты должен объяснить нам кое-что.
Когда мы приехали туда, они забросали меня тысячей вопросов, желая понять, почему я стал поводырем слепого имама. Но я упорно повторял, что я не первый и, разумеется не последний из тех, кто вступал в мутавву, а потом бросал ее.
— Только и всего? — спросил Яхья.
— Да, — ответил я. — Вот, например, и Абду тоже так поступил.
— Кто это такой?
Я рассказал, как Абду хотел занять место поводыря имама, но потом передумал и вместо этого записался в футбольный клуб. Хани согласно кивал.
— Ага, Аль Ямани тоже то ходит в мечеть, то перестает.
— Ну ладно, — заключил Яхья. — Хорошо, что ты снова с нами. Но больше никогда не поддавайся на уговоры имама, понял?
«Если бы ты только знал!» — думал я про себя.
Мы нюхали клей, а Хани и Яхья рассказывали последние новости о наших друзьях Фейсале и Зибе Аль-Арде, которые до сих пор воевали в Афганистане. На самом деле о них ничего не было известно, но, поскольку извещение об их гибели не приходило, все делали вывод, что парни еще живы.
— Я скучаю по ним, — вздохнул Яхья.
— Вот было бы здорово, если бы войны не было, — сказал Хани. — Тогда наши друзья были бы с нами.
Сколько ночей я провел, мечтая о том, чтобы в моей стране не было войны! Тогда мне не пришлось бы расставаться с матерью и Семирой. Слезы выступили у меня на глазах, когда я подумал о том, как же я соскучился по ним.
Фьора постоянно присутствовала в моих мыслях. Письма сохранили ее запах, и он поселился в стенах моей комнаты. Воспоминания о ней безраздельно завладели моей памятью. Я не мог спать, не мог есть. Я боялся, что схожу с ума. Мне нужно было поделиться с кем-нибудь своей историей, чтобы не потерять рассудок. Я подумал о Хилале. Мне казалось, что он ни за что не предаст меня, потому что вся его жизнь была посвящена одному-единственному человеку — жене.
 
И когда я рассказал ему о Фьоре, он уставился на меня, широко раскрыв глаза.
— Теперь я знаю, что чудеса существуют, — проговорил он и тепло поцеловал в обе щеки. — Любовь — непреодолимая сила, как луна, солнце или гравитация, и ни один человек не способен противиться ей, каким бы сильным и жестоким он ни был.
Так я пытался вернуться к нормальной жизни, однако Басиль не оставлял меня в покое.
Недели через три после того, как я перестал посещать мечеть, я мыл перед гаражом машину, принадлежавшую одному из местных лавочников, и услышал знакомый рев мотора. Я оглянулся. Всего в нескольких ярдах от меня остановился джип, не заглушая двигатель.
Я притворился, будто занят оттиранием грязи с бампера, но руки мои дрожали. Краем глаза я увидел, что водитель джипа помигал фарами, привлекая мое внимание. Нет, не буду реагировать, решил я и с удвоенной энергией принялся водить щеткой по капоту.
Некоторое время ничего не происходило. Я тер одно и то же место, от страха не соображая ничего. Потом двигатель снова взревел, и джип подъехал вплотную ко мне. В последовавшие несколько секунд тишины я не знал, что делать. Я просто стоял и смотрел на огромную черную машину, не имея понятия о том, что происходит за ее тонированными стеклами.
Наконец дверца открылась, и выглянул Басиль. Он велел мне протереть лобовое стекло, да побыстрее, потому что они торопятся, и снова скрылся внутри машины. Я молча окунул тряпку в мыльную воду и затем потянулся с ней к лобовому стеклу.
Проведя несколько раз по едва припорошенному пылью стеклу, я нагнулся, чтобы сполоснуть тряпку. Боковое окошко джипа медленно открылось. Басиль молча наблюдал за тем, как я мою его машину. Когда я закончил, он спросил меня:
— Почему ты ушел из мутаввы и оставил благословенного имама, неверный?
Я не отвечал.
— Никто не смеет ослушаться имама и не понести за это наказания, — сказал он и уехал, не заплатив.
Я вернулся в свою старую жизнь, в которой за мной не следили любящие глаза Фьоры. Где бы она ни была — на улице, у своего окна, в автобусе или в отцовской машине, — я должен был смириться с мыслью, что она больше не выискивает меня среди прохожих. Если она всё еще любит меня, то, возможно, видит, как я занимаюсь своими каждодневными делами: иду по Аль-Нузле, заглядываю в один из дюжины магазинчиков в округе, пью чай в кафе возле большого супермаркета. Она могла видеть, как я играю в футбол с приятелями на пустыре перед фабричным зданием или как я сижу под своей любимой пальмой, где она обронила свою первую записку, адресованную мне. Она могла видеть, как я брожу по улицам с опущенной головой, рассматривая женские ноги на всякий случай: нет ли среди них розовых туфелек?
Заболевший индус-мойщик вскоре выздоровел, и я вновь остался без работы. Пришлось опять обращаться к Хилалю с просьбой подыскать мне другое место. Мне нужно было забыть это лето, а для забвения нет ничего лучше, чем тяжелый физический труд. Хилаль пообещал, что постарается помочь.
Однажды вечером мы с Хилалем сели в автобус и отправились на набережную выпить чего-нибудь. Усевшись за столик со стаканами свежевыжатого сока, и глядя на Красное море, мы разговорились. Хилаль сказал, что много думал обо мне и Фьоре. Он укорил меня за то, что я не поделился с ним своим секретом раньше, до исчезновения Фьоры.
— Насер, — сказал он, — если бы я знал, то показал бы тебе такое место, где вы с ней могли бы остаться наедине, могли бы поговорить без страха, что вас увидит ее отец или религиозная полиция. — Помолчав, он добавил: — Это в другом конце набережной. Допивай свой сок и пойдем, прогуляемся, я хочу рассказать тебе кое-что про этот пляж, только чтобы никто нас не подслушал.
В другой вечер я стоял вместе с Хани недалеко от своего дома. У меня в руках была пустая банка из-под «пепси-колы», которую я протянул Хани, чтобы тот подлил туда клея. Одет он был как обычно — в спортивные штаны и футболку. Несмотря на то, что он был коренным саудовцем, он ненавидел тобы.