Песня Обманщика (ЛП)

По жестким чертам лица Маркуса пробежал целый каскад эмоций. Наконец на его лице появилось выражение мрачной решимости, и он перешагнул через порог. Он казался слегка удивленным, что это переживание не убило его.
— Иди, поищи что-нибудь поесть, — сказал я. — У тебя всю дорогу урчало в животе.
— Как и у тебя, — ответил он.
Я спрятал улыбку за иллюзиями. Человек, который мог огрызнуться на того, кто только что разнес вдребезги железный замок и зажег полдюжины масляных ламп с помощью магии, был из тех, кто может справиться с Тримом.
Пока Маркус брал лампу, чтобы осмотреть кладовую мансарды, я собрал достаточно магии, чтобы создать кучу монет и завернуть их в грубый мешок. Этого должно быть достаточно, чтобы начать ремонт дома, по крайней мере, если не нанимать рабочих для виноградника.
Сделав это, я составил несколько юридических документов, передавая собственность Трима на особое попечение Маркуса Салония Квинтилиуса. Для их создания требовалось изрядное количество концентрации, Империя была особенно разборчива в юридических документах.
— А это что такое? — спросил Маркус.
Он появился с лампой, балансирующей на подносе с несколькими ломтиками твердого сыра, разбросанных вокруг бутылки вина. Я с благодарностью принял вино, планируя выпить ровно столько, чтобы облегчить похмелье, стучащее в голове. День только начинался, а мне еще предстояло встретиться с Тримом, собрать информацию о передвижениях войск Скади и выдать Одину.
— Посмотри сам, — сказал я, вытаскивая пробку из бутылки.
Маркус внимательно читал, пока я пил вино. Я смотрел, как шевелятся его губы, когда он произносит слова, шепча их про себя. Покончив с едой, он прислонился к стене и, молча, жевал кусок засохшего сыра.
— А в чем подвох? — наконец спросил он.
Я поставил бокал с вином и взял кусок твердого сыра.
— Трим не говорит на этом языке, — сказал я.
— А на каком? Латынь? Греческий?
— Нет.
Маркус отодвинулся от стены.
— Я провел некоторое время в Германии. Я немного знаю готский и немного кельтский языки.
— Нет. Я имею в виду, что он не будет говорить ни на одном из ваших языков.
Глаза Маркуса расширились.
— О. Он…
— Он в опасности, — сказал я, обрывая Маркуса. — Вернее, будет. Очень далеко от человеческого мира на карту поставлено много жизней. Трим собирается сделать кое-что опасное, чтобы спасти их, а потом он собирается спрятаться здесь.
Маркус молча переваривал услышанное.
— Насколько долго?
— Ну, по крайней мере, до тех пор, пока ты будешь жить.
Возможно, я немного неправильно сформулировал ответ, но Маркус воспринял это спокойно, и единственным признаком его страха было то, как он ссутулился, словно готовясь ударить кого-то.
— Значит, он собирается убить меня? — спросил Маркус.
Я вздохнул и с сожалением посмотрел на полупустую бутылку вина.
— Нет. Нет, он не собирается никого убивать. Но если он останется один, то обязательно совершит какую-нибудь глупость и попадет в еще большие неприятности. Мне нужно, чтобы ты помог ему, Маркус. И был с ним терпелив. Он вот-вот потеряет все.
Маркус нахмурился.
— Я же солдат, а не учитель.
Открытое окно позади Маркуса медленно наполнялось светом, когда солнце ползло к горизонту Мидгарда. В Йотунхейме было уже далеко за полдень. Черт меня побери, я должен был уходить.
— Он тоже солдат, — сказал я, что было лишь небольшим преуменьшением. Военачальник — более подходящее слово, но оно не так хорошо переводилось. — С тобой все будет в порядке.
Маркус поднял вверх палец.
— Еще одна вещь. Вчера вечером ты сказал, что тебе нужно знать, что со мной случилось. Я же тебе не говорил. И все же, — он махнул рукой на юридические документы, — ты все подготовил к отправке.
— Я передумал. Мне и не нужно знать.
Он поднял бровь.
— Или ты уже знаешь.
Правда, я не знал подробностей истории Маркуса. Но собрать все это вместе оказалось не так уж трудно. У него явно был роман с другим солдатом, с другим свободным человеком, и они попались. Была только одна часть истории, о которой я не мог догадаться.
— А ты его любил? — спросил я.
Лицо Маркуса сморщилось, как парус, упавший на дно корабля. Через мгновение он закрыл голову руками, и его плечи затряслись.
— Неважно, — сказал я, отряхивая доспехи. — Мне и не нужно этого знать.
— Октавиус. Его зовут Октавиус. — Голос Маркуса был приглушен руками, но слова были достаточно ясны. — И да. Я любил его. Все, что я делал, я делал, чтобы защитить его. Я сказал им, что занимался проституцией и напоил его. Я сказал им все, что мог, чтобы быть уверенным, что только меня публично выпорют.
Плечи Маркуса напряглись, и он закашлялся, чтобы прочистить горло.
— Я не жалею о своем бесславии. По крайней мере, я смог защитить Октавиуса. Во всяком случае, его будущее всегда было светлее моего.
О, черт меня возьми. Моя грудная клетка сжалась, и глаза защипало от этого излияния эмоций. Кровоточащая рана, которую смерть Ани и Фалура процарапала в моем сердце, была словно открытое окно, оставляя меня уязвимым для всех страданий в Девяти мирах. Я чувствовал себя так, словно только что потерял их снова, будто вся печаль Мидгарда теперь текла через меня.
Я положил свою руку поверх руки Маркуса.
— Мне очень жаль.
Маркус кивнул, затем выпрямил спину и несколько раз моргнул. Я притворился, что не замечаю слез. Конечно, слезы в Империи считались недостойными мужчины.
— Ты что, Бахус? — внезапно спросил Маркус.
Я был достаточно поражен, чтобы рассмеяться.
— Он? О, черт, нет.
— Меркурий?
— Ближе, — сказал я с усмешкой. Мне нравился человек, который называл себя Меркурием или Гермесом, хотя наши пути редко пересекались.
— Аид?
— Да ладно! У меня есть чувство юмора.
Маркус нахмурился, услышав это. Я решил прервать его прежде, чем он успеет обрушить на меня какие-нибудь по-настоящему оскорбительные имена.
— Проверь мешок, — сказал я.
Маркус вздрогнул, затем склонился над маленьким столиком, на который я положил юридические документы и мешок с деньгами. Его губы были плотно сжаты, когда он пробежал руками по кучкам монет в мешке. Приглушенный звук их тяжелых краев, звякнувших друг о друга, наполнил комнату. Теперь стало заметно светлее, и птицы за окном запели всерьез. На Мидгард надвигался рассвет. В Йотунхейме уже опускалась ночь.
— А теперь я ухожу, — продолжил я. — Может быть, пройдет какое-то время до прибытия варвара, а может быть, это случится завтра. Достаточно ли тебе этих денег, чтобы начать работу над тем, что нужно сделать?
Темные глаза Маркуса снова встретились с моими, но на этот раз выражение его лица было невозможно прочесть.
— А если я возьму эти деньги и убегу отсюда как можно дальше?
Я разочарованно вздохнул. Я чувствовал, как время ускользает, будто это были нити магии, тонко протянувшиеся через тыльную сторону моих рук. Меня так и подмывало сказать Марку, что я выслежу его и очень медленно расчленю, если он предаст меня, но я вспомнил, как он осунулся, когда заговорил об Октавиусе.
— Ты не сделаешь этого, — сказал я.
Маркус просто кивнул, его губы все еще оставались напряженной белой линией на точеном лице.
— Итак, я ухожу. Я оставлю копии этих документов в соответствующих местах. А ты — за работу.
С этими словами я потянул себя через эфир и позволила домусу раствориться вокруг меня. Широко раскрытые глаза Маркуса и бледное, потрясенное выражение лица были последним, что я увидела в Мидгарде. 
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
Мне пришлось пройти несколько миль, чтобы добраться до армии Скади. Она усилила защиту вокруг лагеря, и я боялся, что путешествие по эфиру предупредит ее о моем присутствии. Это очень плохо кончится как для меня, так и для Асгарда.
К тому времени, когда я, наконец, добрался до рядов палаток, лагерь погрузился в полную темноту. Горели костры, и лагерь гудел от необычного уровня активности. Сначала я обратил внимание на лошадей, коих стало очень много. Больше, чем нужно солдатам, находящимся в лагере.