Изменники Рима (ЛП)
Катон отбросил плащ мятежника и выпрямился. - За Рим! - крикнул он.
Его люди повторили крик как можно громче, прежде чем броситься на ближайших повстанцев. Не было различия между ранеными и не пострадавшими, а также между вооруженными повстанцами и ни в чем не повинными гражданскими лицами. Цель состояла в том, чтобы вызвать как можно больше паники, прежде чем кто-либо подумает оспаривать контроль над сторожкой. Буцинатор побежал обратно через ворота, вынул свой изогнутый инструмент и прижал мундштук к губам. Он выдал слабую ноту, и Катон крикнул ему: - Сплюнь, парень! Сплюнь!
Преторианец кивнул, прочистил рот и горло и попытался снова. На этот раз по склону разнеслась четкая нота. Мгновение спустя из метели выскочили фигуры, и Катон повернулся, чтобы перейти на открытую площадку внутри города. Небольшая толпа в панике отступала по главной улице, другие бежали в переулки, когда преторианцы сбивали всех вокруг, оставляя тела разбросанными на покрытой слякотью брусчатке. Некоторые мятежники и парфяне пытались сопротивляться, но их было слишком мало, и они были быстро перебиты. Все время из густо валящего снега появлялось все больше преторианцев, чтобы присоединиться к тем, кто уже был у ворот.
Катон приказал человеку с буциной следовать за ним, и они вошли в дверь у подножия сторожки. На полу лежало несколько циновок, на одной из которых лежал раненый, свернувшийся калачиком на боку и стонущий. Они проигнорировали его и поднялись на вершину, где человек с буциной продолжал подавать сигнал, чтобы призвать остальных преторианцев и дать ориентир остальным людям Корбулона сквозь метель. С одной стороны башни горела жаровня, и Катон сложил еще несколько бревен из ближайшей кучи, разжигая пламя так, чтобы оно могло служить маяком. Затем он посмотрел вниз по склону в сторону лагеря. Из мрака показалось еще больше фигур, и он понял, что повстанцы полностью отказались от своей неудавшейся попытки уничтожить осадные машины и разгромить римские войска в лагере. Пришло время закрыть ловушку врагу.
Он подошел к задней части башни и посмотрел вниз. Макрон ухмылялся ему, его бочкообразная грудь вздымалась от напряжения, которое он испытывал, пробираясь сквозь снег и сражаясь за ворота.
- Центурион Макрон, закрой ворота!
Улыбка Макрона исчезла. – Но, господин, там еще много наших людей.
- Тогда им придется отступить к остальной армии. Мы должны закрыть ворота сейчас, прежде чем повстанцы смогут добраться до города. Выполняй!
Макрон кивнул и окликнул ближайших людей, и мгновение спустя Катон услышал скрип петель, когда массивные деревянные ворота сдвинулись вместе, а запорный стержень вставили в железные скобы, прикрепленные к их задней части. Как только задача была выполнена, центурион сформировал преторианцев, чтобы защитить ворота на случай, если кто-либо из врагов внутри Тапсиса попытается отбить сторожку. Беглого взгляда на главную улицу и у входов в ближайшие переулки было достаточно, чтобы убедить Катона в том, что с этой стороны нет никаких признаков опасности.
Перед стенами повстанческие силы все еще устремлялись вверх по склону. Крики боли и отчаяния доносились снизу, когда первые прибывшие стучали по бревнам закрытых ворот. Другие остановились и со страхом оглядывались вниз по склону. Вскоре земля перед воротами была заполнена повстанцами и их парфянскими союзниками, и лишь горстки отставших и раненых все еще появлялись сквозь снежинки, кружащиеся на ветру, стонущем над гребнем.
Катон напряг глаза, смахивая хлопья, летевшие на его лицо. Наконец он увидел то, что искал: регулярные ровные линии римских когорт, когда они вышли из мрака и приблизились к врагу, оказавшемуся в ловушке против ворот и стен своего собственного города.
- Командующий здесь, парни! - крикнул он Макрону и остальным. - Полководец и все кто был в долбанном лагере! Мы сделали это!
Крики страха, паники и отчаяния вырвались из глоток повстанцев, когда они осознали, что их поражение неизбежно. Римские солдаты остановились в пятидесяти шагах от них, и когда повстанцы повернулись к ним лицом, их крики стихли, и единственным шумом стал ветер. Затем подошла фигура верхом на лошади. Катон увидел, что это Аполлоний. Он остановил своего коня на небольшом расстоянии от врага и крикнул им на их языке. Его объявление было кратким, и последовала короткая пауза, прежде чем первый из повстанцев бросил свой меч и щит в снег и осторожно двинулся в сторону римской линии. Другой последовал его примеру, а затем все больше, пока вся масса не признала, что нет другого выбора, кроме как сдаться или встретить верную смерть.
На вершине башни Катон рухнул на локти, внезапно почувствовав себя измученным и замерзшим. Сбоку все еще звучала буцина, пока преторианец продолжал выполнять свой приказ. Катон повернулся к нему. - Хорошо, парень. Теперь все кончено. Все кончено…
*************
Глава XXXII
Двумя днями позже командующий Корбулон грелся перед камином в холле самого большого дома в Тапсисе. Он принадлежал одному из самых богатых торговцев города, одному из лидеров восстания против римской власти. Торговец заплатил высокую цену за свое предательство и был закован вместе с почти двумя тысячами других людей в том, что раньше было осадным лагерем, который теперь служил загоном для тех, кто был захвачен армией Корбулона. Предполагая, что они смогут пережить зиму, им была уготована жизнь в рабстве.
Продовольствие больше не было проблемой ни для римлян, ни для тех, кого они победили. Сдача Тапсиса выявила огромные запасы зерна и других припасов в залах, высеченных в скале под городом. Корбулон разрешил своим людям грабить город в течение дня после сдачи, и его солдаты утолили их голод и жажду вина, а также их плотские аппетиты. Охотничьи повозки предоставили мяса для жарки, и аппетитный аромат все еще висел над городом. Осталось даже достаточно, чтобы добавить к жидкой каше, приготовленной для пленников, которые, тем не менее, кормились лучше, чем их бывшие враги в последний месяц осады.
По какому-то божественно вдохновленному чувству иронии, конвой с припасами прибыл на второе утро после битвы, слишком поздно, чтобы утолить голод, который был причиной мятежа, его припасы больше не требовались. Их прежние ужасные условия жизни оставались смутным воспоминанием, поскольку мужчины наслаждались комфортом проживания в городе. Согретые, сухие, сытые и победоносные, они оставили мятеж позади, и моральный дух был на высоте, как никогда. Таково было непостоянство солдат, которые проклинали своего командующего на рассвете и провозглашали его героем еще до того, как окончился тот же день.
Наибольшая часть потерь была понесена преторианцами: едва ли уцелело сто пятьдесят человек из пятисот, которые покинули Рим с Корбулоном менее двух лет назад. Пятнадцать из этого числа выздоравливали в одной из городских бань, которая теперь служила армейским госпиталем. Один из трибунов Шестого легиона погиб, удерживая северные ворота; единственной другой жертвой среди высокопоставленных офицеров был префект Орфит, убитый в первый вечер грабежей. Его тело было обнаружено в переулке с горлом, перерезанным от уха до уха. Аполлоний настаивал на том, что это, должно быть, дело рук мятежников, и тело было подготовлено к похоронам на следующее утро.
Это была очень удобная смерть, как тихо признало большинство солдат. Даже если сирийская когорта и ее командир хорошо сражались, не могло быть и речи о том, чтобы командующий Корбулон мог упустить из виду тот немаловажный факт, что Орфит спровоцировал мятеж и угрожал перейти в Парфию, если его условия будут отклонены. Остальных главарей схватили, их наказания варьировались от понижения в звании до позорного увольнения из действующей армии. Мягкие приговоры за подобное преступление, но Корбулон не хотел давать своим людям повод для недовольства, по крайней мере, в ближайшее время.