Лукреция с Воробьевых гор

Подобными филологическими шуточками он умел поставить меня в тупик. Надо было отвечать, и по возможности остроумно, чтобы Игорю было интересно продолжить со мною разговор.
— Я буду его вести… в будущее, — как прилежная ученица попыталась сострить я и сразу же получила по носу:
— Какое там будущее! Будущее может окончиться завтра!
И тут Игорь уселся на своего любимого конька, заговорив на тему Страшного суда, который не за дверями.
— И все же, пока Страшный суд не грянул, буду вести дневник, — произнесла я достаточно твердо.
Игорь в сердечном сокрушении всплеснул руками:
— Милая! Я все ждал, проступят ли в тебе черты уездной барышни… И вот — дождался!
— Пушкин вел дневник, — возразила я. — И Гоголь…
— А также герои Гоголя, — находчиво подхватил Игорь, — и плод трудов одного из них получил название «Записки сумасшедшего»!
— А «Дневник» Достоевского! — не столько надеясь убедить Игоря в своей правоте, сколько понимая, что ему необходима эта дискуссия, возразила я.
— А дневник жены Достоевского! — ядовито заметил Игорь. — «Федя нынче проснулся с флюсом…», «Я починила все его панталоны…». Могу еще процитировать кое-что…
— Не надо, — отказалась я. — От писателя ничего не убыло из-за рассказов его жены, даже наоборот, все это очень тепло, человечно…
— Мария ты моя Башкирцева…
Игорь балагурил, но я слышала в его голосе нотки сомнения и даже страха: он знал, что у меня довольно меткое перо и достаточно острая наблюдательность, и, наверное, боялся взгляда не с берега любви, а из тиши препараторского кабинета, в котором все чувства отступают при трезвом поблескивании скальпеля и начинается исследование жизни как таковой.
И я решила, что буду писать без особенных художественных претензий, не слишком заботясь о языке и стиле, писать просто и аккуратно, по возможности стараясь точно воспроизвести событие за событием, факт за фактом, не давая ему никакой личной оценки.
Бумага, как сеть, пропустит всю влагу чувств сквозь свои незаметные невооруженным глазом ячейки, а то, что останется на ней — о, это будет богатый улов!..
Так думала я, принимаясь за свой дневник.
Теперь, по прошествии некоторого времени, я вспоминаю свои мечты о «богатом улове» с горькой улыбкой…
…Я выловила из реки жизни все то, что обычно достают неопытные рыбаки — а может, вода была отравленной? — консервные банки, изношенные башмаки, целлулоидного пупса, велосипедное колесо и так далее и тому подобное…
А вот куда ушла рыба? Куда ушло все высокое, прекрасное, подлинное, что было — ведь было же — в наших отношениях?..
Вот один из первых запротоколированных мною эпизодов нашей жизни.
Я попросила Игоря принести из магазина, что в двух шагах от нашего дома, картошку.
Игорь не сказал «нет».
Игорь не сказал «да».
Игорь произнес величественное мужское слово: «Сейчас».
Он произнес его, не шелохнувшись на своем диване, не отрывая взгляда от статьи Григория Померанца[6] в новой «Литературке».
Многие женщины знают, что скрыто в слове «сейчас», рассеянно брошенном мужчиной, их в дрожь бросает от этого «сейчас», иные от него бьются в истерике, иные бросаются на мужей с кулаками, потому что знают — «сейчас» может растянуться на часы, дни, месяцы.
Но мне истерика не грозила.
Я решила терпеливо записывать, сколько раз на мою просьбу (кстати, сама я картошку почти не ем, в основном ее употребляет Игорь — в жареном виде) мой муж ответит «сейчас». Причем я не стала повышать голоса, чтобы заставить его сойти с дивана, а только, как попугай или кукушка в часах, время от времени повторяла просьбу.
На третий день Игорь, опять обнаружив в своей тарелке в качестве гарнира к бифштексу зеленый горошек, поинтересовался:
— А картошечки нету?
— А картошечки нету, — отрезала я.
— Неужели так трудно принести из магазина пару килограмм картошки? — с упреком произнес Игорь.
— Вместе с мясом, макаронами, майонезом, луком, хлебом это будет уже не пара килограмм, — кротко объяснила я Игорю, — я таскаю все это, но картошка — это уж, извини, твое…
 
— Неужели мне надо специально одеваться и выходить в магазин?
— Нет, — сказала я. — Это вовсе не обязательно. Кушай, милый, горошек…
Игорь с горестным выражением лица стал есть гарнир.
И на четвертый день он тоже увидел в тарелке горошек.
Дискуссия продолжилась.
— Послушай, — сказал он мне, — банка горошка весит столько же, сколько полкило картошки… Не лучше бы было тебе…
— Нет, не лучше, — ласково отозвалась я. — Горошек продают в ларьке возле дома, а за картошкой пилить в овощной…
Еще неделю мой муж мужественно жевал горошек, а на восьмой день, после того как я подала ему на обед то же самое, молча вскочил из-за стола, с шумом отвязал от вешалки тележку на колесах и загромыхал с нею к лифту.
Этот затянувшийся эпизод наконец закончился.
Далее на страницах своего дневника я почти дословно воспроизвела речь Игоря по случаю нежелания вынести мусорное ведро. Она смахивает на юмореску, но, честное слово, все это было сказано им на самом деле.
«Во-первых, ведро с мусором почти пустое! Во-вторых, это связано с лишним риском: на лестнице можно поскользнуться на картофельных очистках, упасть и что-нибудь себе сломать. В-третьих, все элементы мусора в ведре еще не схватились, не спаялись между собою — такое ведро высыпать труднее. И вообще, выносить такое легкое ведро — удар по самолюбию мужчины. Есть еще причина, которая удерживает меня от вынесения ведра, она связана с воспитательной мерой — чем чаще я буду выносить ведро, тем толще, неэкономней ты будешь чистить картошку, зная, что полное очистков ведро я вот-вот вынесу… А вдруг в ведре по рассеянности окажется какая-нибудь важная бумага, которую еще не поздно разыскать среди мусора! К тому же жене полезно двигаться, пусть она сама его выносит. От чучела слышу.
А что станет говорить наша незамужняя соседка, которой некому вынести ведро? Она тебя, Лара, возненавидит, когда увидит меня. Наконец, если она часто будет видеть меня в старом трико выносящего ведро, то может заболеть состраданием, а от него до любви — полшага. Если часто открывать мусоропровод, можно простыть, из него дует. От частого вынесения ведра входная дверь амортизируется. Уж не говоря про домашние тапочки. От чучела слышу.
Вот придут к нам гости и заглянут в холодильник: подумают — ага, мясо держат на балконе, а икру под кроватью. А мы их сразу носом — в мусорное ведро! Дескать, мы люди скромного достатка, вас угощать, дорогие, нечем, видите, в ведре только картофельные очистки да пакеты из-под молока. Что имеем, тем вас, родные, и кормим!..»
По-моему, такой монолог — находка для пародиста, но Игорь произнес его на полном серьезе.
Потом последовало описание эпопеи со слесарем, которого Игорь никак не решался пригласить из ДЭЗа. А между тем сделать это было необходимо — у нас перестал работать сливной бачок в туалете, и уже которые сутки возле унитаза дежурило ведро с водой.
В ответ на мою просьбу пригласить мастера Игорь заявил, что не умеет «с ними» разговаривать.
— С кем это «с ними»? — прицепилась я не столько к самой фразе, сколько к той барственной интонации, с которой она была произнесена.
— Ну, со всеми этими сантехниками, слесарями, электриками….
— Игорь, — внушительно сказала я. — Ты мне всегда казался демократически настроенным человеком… Именно отсутствие снобизма пленило меня в тебе в первую очередь. И в конце концов, дорогой, если ты не умеешь делать то, что должен уметь делать всякий мужчина, значит, следует учиться разговаривать с теми, кто это умеет.
— Зато я умею делать то, что дано не всякому, — не раздражаясь моему напору, мягко заметил Игорь. — Как ни смешно это произносить вслух, но я умею мыслить, чувствовать красоту слова, краски, мелодии, писать стихи… Прости, может, ты права, но мне элементарная фраза «сколько я вам должен?» дается с огромным трудом, как сквернословие…