Лукреция с Воробьевых гор
В первый же вечер Серж не удержался и поделился, к моему ужасу, своей затаенной мечтой с бабушкой и папой. Он просил бабушку присмотреть ему дом где-нибудь на окраине, с большим участком, где бы он мог уже весной посадить зерновые, а осенью, обмолотив, испечь своими руками хлеб.
У меня сердце в пятки ушло, боялась взглянуть на лица бабули и отца. Сама я не находила в его мечтах ничего смешного или странного, но подозревала, что нормальным, здравомыслящим людям Сережка может показаться сумасшедшим.
Первой откликнулась бабушка. Я, не веря своим ушам, слушала.
— Сереженька, день и ночь буду стеречь. Как только появится продажный дом, тут же позвоню Васе, тебе передадут. Весной мой племянник-тракторист тебе все вспашет, семена Яша достанет…
Я украдкой посмотрела на Игоря. Тот кусал губы, чтобы не рассмеяться. Отца эта история немного забавляла, но тем не менее он тоже увлекся и пожелал принять участие в затее.
— А что, мама, скосить мы скосим, это не проблема. А как будем обмолачивать? Неужели цепом? У бабки Дарьи где-то был…
— Зачем цепом. Я и валиком могу обмолотить, — предложила бабушка. — В войну мы делали ручные мельницы. Такой камень большой с ручкой, как жернова. Недавно видела, у бабки Дарьи в сарае валяется.
— Бабка Дарья ничего не выбрасывает, — подтвердил папа. — Обмолотим, Сережа, это не проблема. И в печке испечем хлеб.
Я услышала сдавленный стон. Игорь корчился от с трудом сдерживаемого смеха. Мы с ним не ожидали, что Серж так быстро найдет единомышленников. Уже зимой бабушка «устерегла» домик с большим огородом. Сергей стал домовладельцем. Тогда еще это было нетрудно — купить недорогой домик под дачу.
Всю неделю он ходил с нами на покос. Учился косить, но у него плохо получалось. Папа боялся доверять ему косу, того и гляди шарахнет себе по ногам. Серж с завистью наблюдал, как нарочито небрежно и легко косит Игорь, которому это дело далось на удивление легко.
Сережка был совсем мальчишка, неловкий, нерасторопный. Но чем-то очень полюбился папе и бабушке. Папа говорил, что душа у него хорошая, чистая. Он и повзрослев останется ребенком. Тем труднее ему будет пережить в будущем крушение своих мечтаний и планов. А это произойдет обязательно. Меня эти мрачные предсказания очень встревожили.
К сожалению, мы не могли надолго оставить Сержа у себя: приезжала Люся, на этот раз не с женихом, а с законным супругом. Ждали и маму. Проводив его на вокзал и вернувшись домой, мы заметили, что он оставил после себя какую-то невосполнимую пустоту. Этот удивительный человек, такой несовременный чудак, помесь Иванушки-дурачка и князя Мышкина, сумел за несколько дней расположить к себе не только наших домашних, но и соседей.
Но вскоре нагрянули Люся с Володей, так что тишина и покой были надолго забыты. Бабушкин маленький домишко не мог вместить такую толпу гостей. Мы уступили Люсе с мужем нашу застекленную веранду и поставили палатку прямо в саду под яблоней. Над этой палаткой вдоволь посмеялись соседи и родня. Люся иронически приподняла свои тонкие брови: затея показалась ей чрезмерно экзотической. Впрочем, шалые гуманитарии еще и не на то способны. Нас оставили в покое.
День пролетал шумно и весело. За стол садилось не менее десяти человек, вместе с кем-нибудь из родни. Трапезы были длинные и обильные, с разговорами, спорами, смехом. Люська, как всегда, учила крестьян работать на земле, а обывателей — крутиться и выживать в нынешних непростых условиях. Она написала две курсовые по экономике сельского хозяйства и считалась среди друзей большим специалистом в этой области.
Мы все, такие разные, очень дружно прожили этот месяц. Я даже пережила новое ощущение — словно я маленькая частичка родового клана, огромной семьи, мирно живущей под одной крышей. Игорь очень ценил и уважал мою сестрицу, мама обожала Игоря. Любовь, доверие и привязанность так и витали наподобие доброго ангела над нашими главами.
Только Володя, мой зять, казался безликой тенью своей жены. Он был абсолютно никакой — молчаливый, тихий, незаметный. Но позже мы с ним очень подружились, когда я поумнела и научилась, отметая внешнюю привлекательность, угадывать истинную суть людей.
«Душу можно ль разгадать?» Разгадать нельзя, но угадать внешние очертания и сам настрой на доброе и прекрасное — можно.
Наши полудеревенские дни были просто замечательными, но ночи… В душные августовские ночи мы отбрасывали полы нашей палатки и долго разговаривали, глядя в черноту сада, слушая оглушительную тишину. Потом всходила луна и заливала наш сад густым лимонным светом.
Когда я лежала на его руке и смотрела на луну, мне казалось, что реальный мир незаметно ускользнул от меня и я очутилась в другом измерении. Я сказала об этом Игорю. В ответ он сначала поворчал:
— Вечно у тебя другие жизни, иные миры. И этот неплох, если его разумно устроить.
Потом помолчал немного и вдруг засмеялся:
— Впрочем, я тоже совершенно выпал из действительности в эти два месяца. И очень рад, что выпал. Так надоела моя старая шкура, замечательно побывать в новой.
— Ты слишком уж опростился, Иноземцев, — попеняла я ему. — Подумать только, за полтора месяца не прочел ни одной книги, только местные газеты.
— Ни одной, — подтвердил очень довольный Иноземцев.
Он даже окать начал слегка, по-местному. Облюбовал старинную косоворотку, когда бабушка доставала из сундука всяческую архаику — прожарить по обыкновению на солнышке. Дедушкину косоворотку Игорь носил, лихо расстегивая все пуговицы на шее. Это напоминало какую-то игру в простонародность.
Все нарочитое, лихое, чрезмерное казалось мне недолговечным. Так оно и вышло. В конце августа Игорь словно очнулся, взял в руки какой-то толстый том, привезенный из Москвы. Потом снял косоворотку и запросился домой. Как я ни умоляла остаться еще на неделю, он был непреклонен. Напоминал об экзаменах в аспирантуру. Но для него эти экзамены были лишь формальностью.
Итак, первое хождение в народ закончилось. Игорь всегда с удовольствием его вспоминал. Но в последующих его хождениях поубавилось энтузиазма. Мы с удовольствием наезжали к бабушке два-три раза в год, но уже не столько трудились, сколько отдыхали. Зимой ходили на лыжах, жарились на печке. Летом целые дни проводили у реки.
Игорь уже ничему не удивлялся и не приходил в восторг, а вел себя как бывалый дачник и знаток уездной жизни. Пока мы с Володей поливали огород, пасли Катьку, возили на тачке сено, Игорь с сестрицей обсуждали на крылечке, как обустроить Россию и обкультурить ее дикий, нецивилизованный народ.
Время от времени нас навещала сестра, и ее бдительное око подмечало все — от бытовых огрехов до изъянов в наших отношениях. По праву старшей Люся щедро оделяла меня советами, рекомендациями, а позднее и многочасовыми наставлениями.
Она долго хмурилась, прежде чем с возмущением высказаться по поводу своих наблюдений.
— Лорик, что происходит? Ты превращаешься в допотопную домашнюю квочку. Я молчала, дожидаясь, когда же тебе надоест играть в добрую жену и любящую супругу…
— Значит, пока еще не надоело играть в добрую жену, — защищалась я.
— Весь день у тебя уходит на стояние у плиты и в очередях, чтобы вовремя и вкусно накормить мужа. А стирка, уборка! — не унималась Люська. — Ты забыла, что у тебя выпускные экзамены, диплом. От этого зависит твоя карьера и судьба. Где твои мечты, планы? Ведь ты писала хорошие стихи, всерьез подумывала о журналистике. И все это приносишь на алтарь семейной жизни?
И так далее и тому подобное… Несмотря на добрые отношения с зятем, голос крови возопил. Сестре обидно было видеть меня тенью Игоря, его служанкой и нянькой. Будь он хоть семи пядей во лбу.
— Поверь, мужчины неблагодарны, принимают самопожертвование как должное. — Люська говорила так, словно за плечами у нее остался многовековой опыт общения с неблагодарными мужьями. — Конечно, им нравится, когда их ублажают. Быстро привыкают к удобствам, становятся капризными, требовательными. И часто сбегают к яркой, самобытной женщине от своей домашней, опустившейся супруги.