Хайд

Хайд снова достал из кармана свисток, повернулся в ту сторону, откуда пришел, и дал три коротких сигнала.
Словно в ответ ему, опять раздался тот вой – теперь едва различимый за шумом водопада. Сначала Хайд подумал, что это эхо его свистка, но потом узнал высокий, звенящий, нечеловеческий крик, на сей раз показавшийся более жалобным и скорбным. Он повернулся вокруг своей оси, однако не смог определить источник звука. Так или иначе, ясно было одно: вопль определенно исходил не от мертвеца, свисавшего с дерева.
Хайд дал еще три свистка и наконец получил нормальный ответ – неподалеку зазвучали громкие крики рабочих с мельницы, спешивших к нему. Когда они подбежали, оказалось, что девочка, налетевшая на него в темноте, вернулась с ними – в свете фонарей призрачно белело ее лицо. Хайд велел мужчинам отвести ее в сторонку, чтобы она не успела разглядеть страшную картину на другом берегу.
– Вы слышали опять тот крик, сэр? – спросила она Хайда. – Это bean-nighe.
– Что?
– Bean-nighe, – повторила Нелл на гэльском, и голос ее дрожал от страха, выношенного поколениями до нее. – Прачка, – перевела она на английский. – Прачка явилась на берег. Это ее стенания.
– О чем ты толкуешь? – не понял Хайд.
– Bean-nighe приходит из иномирья и рыдает, стирая одежду того, кому скоро суждено умереть. – Дрожь, проявившаяся в голосе, теперь уже сотрясала все худенькое тело. – Это ее вой мы слышали. Bean-nighe еще называют ban-sith, понимаете?
Хайд кивнул:
– Теперь понимаю. Но могу тебя заверить, Нелл: то, что мы слышали, не имеет никакого отношения к потустороннему миру. – Он повернулся к одному из рабочих: – Девочка сильно напугана. Проводите ее на мельницу, и пусть с ней кто-нибудь побудет.
Когда горскую девочку увели, Хайд повел мужчин к ближайшему мосту, они перешли на другой берег и вернулись назад, к дереву, на котором висел голый мертвец. На несколько мгновений все замерли в молчании, как люди поступают перед лицом лютой смерти. Тело можно было рассмотреть более отчетливо, но голова и лицо по-прежнему были скрыты под водой у берега, заросшего камышами. Рана, как Хайд теперь видел, была глубокая и широкая, словно в груди повешенного зиял огромный разинутый рот. Кто-то вырвал у этого человека сердце.
– Его убили, – констатировал рабочий за плечом Хайда.
– Да хуже того, – отозвался другой. – Его убили трижды.
Хайд обернулся и вопросительно взглянул на того, кто это произнес.
– Повесили, выпотрошили и утопили, – пояснил мельник. – И кому только в голову взбрело сотворить такое с человеком?
– Принесите мне кочергу или какую-нибудь палку с крюком, – сказал Хайд. – Нужно вытащить труп на берег.
Третий рабочий вызвался сбегать на мельницу и найти что-нибудь подходящее.
Все время, пока капитан Эдвард Генри Хайд, суперинтендент [5] сыскного отделения Эдинбургской городской полиции, ждал с оставшимися мельниками на берегу, ему не давали покоя два обстоятельства.
Во-первых, то, что он чисто случайно нашел жертву зверского убийства, самым неожиданным образом и по странному совпадению оказавшись в здешних краях, хотя, как ни силился, не мог вспомнить, что его привело в этот район, находившийся так далеко от его дома, и как ему удалось сюда добраться.
А во-вторых, неподдельный ужас девчушки с мельницы. Нелл, похоже, не отпускало далекое шотландское высокогорье с его мифами. Потому что причиной ее панического ужаса была уверенность в том, что они слышали крик ban-sith.
То есть банши [6].
  
Глава 2
 
Доктор Сэмюэл Портеус сидел у камина в своем кабинете и ждал прихода Эдварда Хайда.
Глядя на энергичного, красивого Портеуса, сложно было поверить, что идет сорок седьмой год его жизни и двадцать первый – профессиональной медицинской практики, ибо моложавая, не сказать мальчишеская, внешность этого человека всех вводила в заблуждение. Его тщеславие – а он особенно гордился своими золотисто-каштановыми волосами и изумрудно-зелеными глазами – нашло художественное воплощение в портрете, красовавшемся над камином. Портеус заказал этот портрет пять лет назад и теперь завидовал своему ничуть не изменившемуся двойнику – его молодости и неуязвимости к возрасту.
 
Происхождение Сэмюэла Портеуса было куда скромнее, чем у тех, с кем ему приходилось иметь дело в профессиональной и повседневной жизни, и компенсировал он свою социальную неуверенность тем, что тратил в дорогих швейных ателье гораздо больше денег, чем требовали нормы Шотландской пресвитерианской церкви.
Зато интеллектуальные способности не давали ему ни единого повода для сомнений в себе. С первых лет обучения на врача в Эдинбургском университете Портеус прославился как восходящая звезда науки. Получить подобное признание в Эдинбурге, столице прогресса и всяческих инноваций в области медицины, означало, что любые, даже самые смелые амбиции того, кто его удостаивался, вполне оправданны, а доктор Сэмюэл Портеус был очень амбициозным человеком. За время своей научной карьеры он снискал репутацию пионера нейропсихиатрии и последние пару лет все больше внимания уделял новым дисциплинам – психофизике и психологии. Доктор Портеус был убежден, что именно в этом направлении нужно искать ответы на множество загадок современной психиатрии, которые пока казались неразрешимыми.
Основным местом работы Портеуса как практикующего врача было отделение для душевнобольных Крейглокартской водолечебницы; он также давал консультации в соседнем частном приюте для умалишенных «Крейг». Был у него и свой официальный кабинет в Новом городе. В дополнение к тому Портеус в частном порядке пользовал двух пациентов – только этих двоих, и никого более, – у себя дома во внерабочие часы. Оба казуса требовали строгой конфиденциальности, даже полной секретности, по особым и весьма веским причинам. Ни один из тайных пациентов не знал о существовании другого, соответственно, и не догадывался, что в глазах Портеуса, вопреки разительным отличиям между двумя личностями, они парадоксальным образом были, так сказать, двумя сторонами одной медали.
О лечении тайных пациентов Портеус никому не отчитывался. Наблюдения и собственные соображения по поводу каждого из них он поверял лишь персональному дневнику, который держал в сейфе у себя дома в рабочем кабинете. И у него были свои резоны тщательно оберегать чужие секреты: эти два казуса давали ему уникальную возможность провести революционное исследование. Он не сомневался, что его ждут величайшее научное открытие и еще более великая слава.
Помимо прочего, у доктора Сэмюэла Портеуса хватало и личных секретов. Два пакета с лекарством стояли у него в медицинском шкафу нераспечатанные и ждали своего часа – они пойдут в дело, если дремлющие в самом докторе симптомы недуга вдруг проснутся. Но это был, так сказать, отложенный страх, отдаленная угроза, которая даст о себе знать, как он надеялся, еще очень нескоро.
Одним из двух тайных пациентов Портеуса был его друг – Эдвард Хайд. Сегодня вечером как раз он и должен был прийти.
В Хайде было нечто, приводившее доктора Портеуса в замешательство. При каждой новой встрече психиатр тщился понять, почему этот человек одним своим присутствием всякий раз внушает ему смутную тревогу. Как он записал в дневнике наблюдений, Хайд производил внушительное впечатление при своем не слишком высоком росте, был крепкого телосложения, но не толст, и тем не менее с его появлением начинало казаться, что он довлеет над тобой гнетущей, давящей тенью. У Портеуса нередко возникало чувство, что есть некая несоразмерность, какой-то диссонанс в пропорциях Хайда – голова его будто бы на несколько унций тяжелее, руки на пару дюймов длиннее, плечи чуть шире, чем нужно. Что-то в Хайде напоминало о прошлом рода людского, наводило на мысли о не таком уж древнем, но забытом предке человека, об утраченном звене, которое могло бы вписаться в дарвиновскую теорию. Впрочем, в основе этих соображений лежали не наблюдения и взвешенные выводы, а скорее ощущения и догадки на уровне интуиции.