Мой плохой босс (СИ)

Смальков вздрагивает — у него в кармане начинает вибрировать телефон. Он достает его из кармана, смотрит на дисплей, ухмыляется.
— Кажется, наш с вами босс не может простить мне ваше похищение, Ирина. Вы серьезно запали ему в душу.
Я молчу.
Если честно, у меня нет желания комментировать поведение Верещагина. Мне вообще плевать, что он там и кому не может простить. Кому-то явно алкогольные пары отшибли последние мозги.
В душу я ему запала…
В яйца, скорее, по которым я его метафорически двинула так, что они как колокола и зазвенели — на три улицы вокруг. И ничто его не интересует сейчас, кроме оскорбленного самолюбия. Вот только придется ему свои яйца оставить при себе. В этот раз — ни черта ему не светит. Он меня не напугал и не напугает.
Пальцем не шевельнут, чтобы его самолюбию полегчало. Повезет ему, если он проспится и поймет, в каком месте был куском дерьма.
Судя по тому, насколько я знаю его характер — на удачу рассчитывать не стоит.
А телефон не унимается, бьется и бьется в ладони у Геннадия Андреевича. Антон Верещагин — упрямый как козел, только не хочется мне оскорблять это благородное животное подобным сравнением.
Обычному пьяному море — по колено, Антону же — по щиколотку, не выше.
Смальков с минуту смотрит на дисплей, а потом пожимает плечами и принимает звонок.
— Да, Антон, — голос у Смалькова звучит невозмутимо. Он слушает, а потом так же спокойно возражает: — Ну, а ты что хотел, братец? Трепать Ирине нервы, пока её инфаркт не хватит? Или пока не хватит тебя?
Я не хочу подслушивать. И слушать в общем-то тоже. Но я слышу — рычащие интонации голоса Верещагина и спокойные ответы Геннадия Андреевича.
— Ну, нет, братец, давай ты уже уймешься, — категорично бросает в трубку Геннадий, — тебя занесло с самого начала и во всем виноват только ты сам. Протрезвеешь — сам поймешь. Оставь Ирину в покое. В конце концов, ты уже более чем достаточно начудил сегодня.
Я сижу, скрестив руки на груди. Пальцы левой руки вытягивают из-под блузки цепочку с подвеской, стискивают её. Только поэтому я понимаю, что очень нервничаю. Как и всегда, когда теряю контроль над ситуацией. Когда этот контроль перехватывает кто-то другой. Даже на чуть-чуть…
— Красивый у вас кулон, Ирина, — задумчиво замечает Смальков, и я вздрагиваю, чуть выныривая из собственных места. Телефон с погасшим дисплеем лежит у него на колене, под ладонью. Он уже закончил разговор.
— А, да, спасибо, — растерянно откликаюсь я, пытаясь нашарить только что проскочившее в голове спасибо, — это память кое о… чем.
— Не расскажете? — Смальков наклоняется чуть ближе, даже придвигается, вторгаясь в мое личное пространство.
Совершенно точно очевидно, что он пытается свести расстояние на нет, так же как и то, зачем он это делает. Уж больно откровенно он на меня пялится, то и дело соскальзывая глазами в расстегнутый на три пуговицы ворот блузки.
Нет, все-таки вредно бегать перед всей фирмой в одних только кружевных трусах. Вон оно — пожалуйста. Меня пытается соблазнить мужчина, который на меня сроду-то и не глядел как на женщину. И, скажем честно, меня устраивало то, что он не глядел. Я предпочитала вообще не заводить знакомств с мужчинами вне Темы, потому что принимать мои условия взаимодействия согласны далеко не все.
А без них — меня завести было очень сложно!
— Нет, пожалуй, это не те откровения, которыми я делюсь легко, — я качаю головой, — кстати, не обязательно было за меня заступаться.
— Ну, кто-то же должен, — Геннадий Андреевич смотрит на меня и пожимает плечами, — тем более, что вам по идее все равно у него в понедельник заявление еще подписывать.
— Ну и? Что в этом сверхъестественного? — переспрашиваю я.
— А ну как не подпишет? — настырно интересуется Геннадий Андреевич. — Он настроен сейчас очень плохо. Думаю, не откажется починить вам препоны. Может, вам стоит быть как-то… Поделикатнее?
— Мне? — повторяю я остолбенело. — Поделикатнее?
Конечно, кому ж еще, да? Я ж должна все простить и броситься Антончику на шею. Рыдая и раскаиваясь.
 
Ага, сейчас! Вы разбежались, сэр, притормозите вашего коня!
— Ну, хоть чуточку? — кажется, это Смальков произносит, уже поняв, кому и что он предложил.
— О да, — я улыбаюсь хищно и опасно, — я буду поделикатнее. Буду сама деликатность, Геннадий Андреевич.
Смальков смотрит на меня искоса, явно ощущая какой-то подвох в моем голосе. Но понять, в чем именно он заключается — даже такому умному мужику, как Геннадий Андреевич, просто не будет.
А вы поверили, что я действительно готова прогибаться под ублюдка? Ну, это вы зря!
Но встречу в понедельник по поводу моего увольнения я уже хочу. Поскорее!
В конце концов, два года я старалась быть перед Антоном Верещагиным кем-то иным, не самой собой, не доминанткой.
И пришла пора ему с ней познакомиться. Со мной познакомиться!
И лучше бы ему подписать моё заявление.
Лучше для него, конечно!
  
Глава 7. Антон
 
— Геныч — мудила, скажи же, — тянет Игнат, глядя, как я опускаю телефон и смотрю вперед невидящими глазами.
Мы стоим на парковке, по-прежнему, наблюдаем, как потихонечку рассасываются по домам наши сотрудники. Завтра им просыпаться и лечить похмелье. Жаль, что мое “похмелье” не отпустит меня так скоро…
Мудила — слишком слабо сказано. Смальков — кое-кто похуже!
Впрочем, оно и понятно, что на войне все средства хороши, и пока я играл плохого копа, Геныч отыграл хорошего, и вот пожалуйста — Хмельницкая прыгнула в одну машину с ним.
“Сколько времени ты будешь еще трепать Ирине нервы?”
Надо же, какой благородный. Просто Паладин Ордена Праведности и Непорочности, только сияющих доспехов не хватает, а нимб — он у Геныча уже имеется. Сам себе нарисовал!
Пыль в глаза пускает он прекрасно.
Не один я оценил задницу Хмельницкой. Оценил её и Смальков. И оценил, и подсуетился, выхватив эту стервозину прямо у меня из-под носа.
Я ведь её бы додавил.
Я прекрасно представляю, насколько просто сейчас развести Ирину на секс. Особенно если Геныч продолжит играть рыцаря, подставит грудь для рыданий и вот это все.
И уже сегодня он её завалит. Она раздвинет свои ноги перед ним.
В глазах все плывет.
Я слишком хорошо помню те ноги — длинные, красивые ноги в темных чулках…
Бля!
Я его урою…
А её…
А её — поимею все равно. Она будет вертеться на моем члене, пока я сам не позволю ей с него слезть.
И за то, что сегодня она даст Смалькову — я с неё тоже спрошу. Нехрен. После всего… После того, как она сама терлась об меня своими чертовыми сиськами, после того, как швырнула на колени меня — я не спущу ей вообще ничего. Геныч переспит с ней разик, но лезть принципиально мне наперекор он не будет.
Из-за бабы этот хрен порушит партнерство? Ой, не смешите. Даже я в ту его херню, что он нес по телефону, не поверил. Все было сказано для красного словца, для пыли в глаза Хмельницкой, ни для чего больше.
Я знаю Геныча четыре года. Он мог и поубедительней.
И все равно бесит.
Это моя территория и моя бухгалтерша. Об меня она терлась сиськами. Мне её и трахать.
— Нет, все-таки ты тоже дебил, Тоха, — замечает Игнат, уткнувшись в телефон, — что тебе вообще не понравилось? Шикарная же сучка. Я бы отодрал.
Так. А это еще что за маневры?
Выхватываю у друга из пальцев телефон смотрю на экран. Ну, так я и думал!
Она!
Чертова монашка, прятавшая один лишь дьявольский соблазн за своими унылыми тряпками.
Черное и белое кружево на гибком теле, ажурные резинки чулок на бедрах.
 
Сидит на столе, опираясь ладонями об столешницу, изящно положив друг на дружку длинные ноги в красных туфлях.
А туфли-то были чертовски сексуальные…
Это вот так она ждала меня?
И снова — никаких слов, одни междометия, снова звенит в ушах от кипящей в венах крови, снова встает все, что только может вставать. Боже, как же это бесит — вот это вот чертово наваждение. Я надеюсь, что хотя бы когда протрезвею — меня отпустит.