Мой плохой босс (СИ)

— Я ведь напишу заявление об угоне, Антон Викторович, — я говорю это серьезно, спокойно — ведь еще раз вывести меня из себя этому козлу не удастся, — и на моей сумке наверняка найдутся чьи-то отпечатки. И на камерах ресторана наверняка кто-то засветился. А в тачке моей — модуль спутникового отслеживания.
— Ужасно интересно и очень ответственно, — Верещагин кивает, склоняя голову набок, — вот только, почему вы рассказываете об этом мне? Думаете, я имею какое-то к этому отношение? Это обвинение? Знаете, сколько поимеет с вас мой адвокат за такие оскорбления?
— Оскорбишь тебя, как же, — шиплю я раздраженно и шагаю подальше, чтобы не продолжать этот идиотский разговор.
Отвесить ему пощечину мне хочется все сильнее. Две. Три…
Он же ни черта не понимает. И вместо того чтобы притухнуть и свалить из поля моего зрения, он продолжает доводить меня до ручки.
И почему именно меня? С чего такая сомнительная честь?
То есть перетрахать четыре десятка баб за год — это нормально по его критериям, и лишь я не только не достойна члена его высочества, но и воспринимаюсь им как девочка для битья. Вот только он не на ту напал.
Я переживу сегодня без сумки из моего багажника. У Проши в брюках непременно найдется ремень, а большего мне и не нужно.
Хотя это безумно несправедливо, что именно Проше достанется за ублюдка Верещагина. Он же к жене еле живой поползет… Ну, если, конечно, вынесет всю мою ярость.
Я иду не оборачиваясь. Телефон достаю из сумки. Мне нужно такси хотя бы…
Бах…
При моей комплекции и каблуках — когда в меня врезается мужик в полтора раза тяжелее меня — я чуть не лечу на асфальт. Удерживаюсь на ногах только каким-то чудом. А вот телефон из руки вылетает, падает на парковочное покрытие, чтобы… тут же оказаться под каблуком мужского ботинка.
Стекло жалобно хрустит…
Сука!
— Вы не ушиблись, Ирочка, я такой неловкий, — ядовито интересуется Верещагин. Да — это он меня толкнул. И это он раздавил мой телефон…
Боже, спасибо, что у меня нет ножа.
Я бы сейчас этого урода прирезала даже тупым столовым ножом. И делала бы это медленно. Чтобы было побольше его крика.
Я привожу себя в равновесие, поднимаю взгляд на Верещагина, снова опускаю глаза, глядя на телефон под его ботинком.
— Ох, — ухмыляется Верещагин, — простите, Ирочка, я ваш телефон сломал? Я же говорю — я ужасно неловкий. Вы не волнуйтесь, я вам все оплачу. В понедельник.
А сегодня, Ирочка — добирайся домой как хочешь, ведь живешь ты в сраных ебенях на другом конце Москвы. Я это читаю в его глазах — весь этот текст там пущен субтитрами.
Почему-то я не сомневаюсь, ни одна трусливая тварь из моих коллег мне не поможет. Не захотят они связываться с этим козлом.
— И чего ты добиваешься? — спрашиваю я спокойно, глядя в его глаза. — Вот этим своим детским садом чего ты добиваешься, Антон Викторович?
Он шагает ближе, нависая надо мной. Дышит так тяжело, будто пробежал полумарафон, не меньше. И от него веет диким яростным жаром.
Какая жалость, что меня все это больше совершенно не волнует и не впечатляет.
— Тебя, сучка, — шипит тем временем этот поганец мне на ухо, — я добиваюсь тебя. Поняла?
Мне смешно. Мне настолько смешно, что хочется захохотать.
И я себе в этом не отказываю — смеюсь во все горло, запрокидывая голову.
— Это я тебе предлагала минут сорок назад, — улыбаюсь максимально ядовито, — с той поры предложение потеряло актуальность. И кажется, я тебе уже об этом говорила. Тогда. В зале. Помнишь?
Он багровеет. Да, малыш, я знаю, что теперь ты этого не забудешь. Надеюсь только на своих коллег, которые это наверняка сняли на телефоны. Я бы заимела это видео для коллекции.
— О нет, — рычит Антон, — мне вообще плевать, что ты там говорила. Либо ты становишься моей шлюхой, Ирочка, и я трахаю тебя абсолютно в любое время, когда мне захочется, трахаю так, как я захочу и так — чтобы все мои подчиненные слышали, как ты визжишь как сучка, кончая подо мной…
Я. Визжу. Кончая. Под (!) мужчиной.
Веселее предложения я в жизни не слышала. Придумал же. Богатая фантазия у этого щенка.
 
Мне понятно, что у него пригорает — мужское эго, которое в ресторане поставили на коленочки. И в этой ситуации, когда, наверное, я должна быть оскорблена и напугана, мне хочется только рассмеяться.
Надо же, как его проняло. И надо же, как просто лечатся его обидки. Всего-то дать нужно…
Хотя я понимаю, что дело не в этом. Ему нужно меня унизить, растоптать в глазах тех, перед кем я его швырнула на колени. Чтобы его секретарша не бегала ко мне, меня успокаивать, а ненавидела и презирала.
Ах, какая жалость, что мне совсем не страшно. Ему ведь невдомек, что самое важное в моей жизни — это я сама. И никогда в жизни я не позволю кому-то стать выше меня хоть даже на пару ступеней.
— Либо что? — с интересом уточняю я, чудом не смеясь. — Что будет, если я не стану… той, кем ты хочешь меня видеть, Антон Викторович?
— Я тебя уничтожу, — буднично откликается мудак, — камня на камне не оставлю от твоей репутации. Тебя даже уборщицей в МакДак не возьмут. Да что там в МакДак. Даже уборщицей в магазинчике с тухлыми овощами тебе стать не светит.
Я улыбаюсь. Я настолько широко улыбаюсь, что мудак аж затыкается от этой моей улыбки.
В уме я понимаю, что наверное, он ждал от меня чего-нибудь другого. Страха. Отвращения. Протеста. Не улыбки — ни в коем случае. Но, к счастью, ничего другого у меня для него не имеется.
— Ну, попробуй уничтожить, — похлопываю его ободряюще по щечке, от чего Верещагина просто перекашивает. Такую издевательскую фамильярность в свой адрес он точно не ожидал.
Он просто не догоняет. Ну, и правда — а что он обо мне знает? Ох, сколько «приятных» сюрпризов его ожидает. И что я, дура, мешать ему? Нет, ни в коем случае.
— Ирина, — вдруг окликают меня слева.
Смальков.
И чего нужно третьему из трио мудаков?
Впрочем до Антона мне дела нет, я всего лишь поворачиваюсь в ту сторону.
Геннадий Андреевич стоит у белой машины такси.
— Может, вас подвезти, Ирина? — предлагает он, — в этой машине места на двоих точно хватит.
Он точно в курсе, что тачки у меня нет. Я это знаю. Он пытался меня задержать на выходе — возможно потому, что хотел прикрыть отъезд угонщиков. А возможно — из сочувствия?
Да не, бред какой-то.
И все-таки — Верещагин от этого вопроса вздрагивает, будто его в поддых ударили и сейчас смотрит на партнера с такой искренней ненавистью, что сложно это проигнорировать.
Кому-то явно портят все планы. И как я могу отказаться от удовольствия подмахнуть этому облому для Верещагина?
— Да, Геннадий Андреевич, будьте так любезны, — доброжелательно произношу я.
Хотя в этом случае я к Проше, конечно, не поеду… Позвоню с телефона Смалькова — если даст, а после — удалю номер. У Проши, конечно, анонимная симка, но не хватало, чтобы ему названивали всякие.
Я подбираю с асфальта раздавленный телефон — может, удастся его реанимировать — и шагаю в сторону нашего финансового директора.
Я понятия не имею, какие у Смалькова планы и какая мотивация, но сейчас по крайней мере — если выбирать из одного почти не адекватного ублюдка, и одного — почти не ублюдка и, кажется, адекватного — я, конечно же, выберу Смалькова.
Верещагин хватает меня за плечо.
— Я тебя не отпускал, — рычит он.
Какой же идиот. Даже стыдно, что два года своей жизни я потратила вот на это!
Я на каблуках и легче, и очень вероятно, что у меня ничего бы не получилось, но Верещагин пьян и стоит все-таки не очень твердо. Поэтому, перехватить его за кисть руки и выкрутить её ему за спину — мне очень хорошо удается.
 
Выкрутить руки и уложить мордой на капот ближайшей тачки — с такой силой, что тут же начинает выть сигнализация.
Я буду кровным врагом Антона Верещагина, не меньше. Он выдает только хриплое ругательство, дергается, пытается высвободить руки, но я умею держать так, чтобы вывернуться было сложно.