Том 8. Рассказы

Все замолчали. Только ветер продолжал свою неумолчную жалобу. Этот старинный зал с острым колпаком потолка, таинственный полумрак, излучаемый шаром, скрежет флюгеров и завывание ветра навевали жуть на нервного Брауде и романтичного Шмидта. Будто они попали в кабинет средневекового алхимика. Шмидт дал волю своему воображению. Ему казалось, что уже не профессор Вагнер, а доктор Фауст стоит у таинственного мерцающего шара. Вот он произнесет заклинание, и из темного угла появится Мефистофель в традиционном театральном костюме… Не черный ли пудель царапается за дверью?..
– Здесь зарождается новый мир! Маленькая солнечная система, – прервал молчание Вагнер, поднимая руку к шару с таким величественным жестом, будто он играл роль творца мира и говорил: «Да будет свет!» – Свершилось то, о чем вы только что мечтали, дорогой Шмидт!
Шмидт нервно подскочил в кресле.
– Не может быть!
– «Eppur si muove» [15], – с улыбкой ответил Вагнер. – Вы видите туманность, из которой создается новый мир.
– Но позвольте, господин профессор!..
– Дорогой друг, – остановил Вагнер Шмидта, – я дам вам ответ на все ваши вопросы. Но я опасаюсь, что наша научная беседа будет скучна и не совсем понятна господину Брауде. И потому я пока остановлюсь на самом существенном.
Вы сами говорили, что в строении атома – ключ к тайнам мироздания. Я овладел этим ключом. Я разложил атом, сознаюсь, не без риска взорвать себя со всем домом освободившейся внутриатомной энергией. В моих руках оказался тот первичный материал, из которого создаются миры. Если мир создан без вмешательства «творца», то очевидно, что сам этот первичный материал имеет в себе то, что называют primum moveus – первый двигатель. Нужно было только поместить этот материал в соответствующие условия, и должна появиться космическая жизнь. В конце концов это так же просто, как то, что из лягушечьей икры вырастут лягушки, если ее поместить в воду подходящей температуры.
Впрочем, если сказать правду, дело несколько сложнее. Достичь в безвоздушном пространстве стеклянного шара температуры абсолютного нуля межпланетных пространств не представляло особого труда. Но необходимо было изолировать мой космический «Эмбрион» от притяжения Земли. Мне удалось и это. Не буду говорить о целом ряде других технических трудностей. Довольно сказать, что созданная мною космическая туманность, как вы можете заметить, уже начинает вращаться. Смотрите!
Брауде подошел к шару и увидал, что мерцающая шарообразная туманность медленно вращается вокруг своей оси.
– Изумительно!.. Поразительно!.. – Вдруг, что-то вспомнив, Брауде обратился к Вагнеру с улыбкой: – А вы, дорогой профессор, не улетите на этом шаре, как Фауст на бочонке?
– Я предпочитаю выходить сквозь двери, – ответил Вагнер, намекая на взрыв стальной двери при побеге.
– Но скажите, уважаемый профессор, – вновь спросил Брауде, – сколько же миллионов лет должно пройти, пока образуется ваша солнечная система?
– Часов, вы хотите сказать?
– Как часов?
– Очень просто. Эта будущая планетная систему приблизительно в сто сорок миллиардов раз меньше солнечной системы. По моим расчетам, диаметр будущего солнца этой системы будет равен сантиметру, диаметр крайней орбиты будет около тридцати двух метров, а диаметр такой планеты, как Земля, будет меньше одной десятой миллиметра. Кроме того, я искусственно ускорил процесс развития. По предварительному вычислению, на образование планет потребуется около двух тысяч часов, от появления первого организма до говорящего человека – семьсот часов, а тот период, который прожило наше человечество, пройдет в этом мире в сорок секунд. Такое соотношение времени в соответственно увеличенном масштабе существовало в нашей солнечной системе. Условно для Земли эти цифры таковы: если принять за двадцать четыре часа период от появления первого беспозвоночного существа, то от позвоночного до человека протекло семьдесят часов, а вся история говорящего человека до настоящего времени уложится в четыре секунды. Вся история человечества с того момента, когда человек начал говорить, и до настоящего времени занимает лишь одну шестидесятитрехтысячную часть периода, потребовавшегося первичному организму, чтобы превратиться в современного человека.
 
– Неужели вы предполагаете, что и здесь, в этом мире, на микроскопических планетах появится человечество?
– А почему бы и нет? От появления до гибели планетной системы это человечество будет жить всего несколько наших минут. Но для них наши минуты будут равняться миллионам лет. В эти пять-шесть минут будут сменяться поколения, создаваться и гибнуть государства, войны и революции будут потрясать «мир», люди – рождаться, страдать, думать о бесконечности, считать себя «венцом творения» и умирать… Быть может, здесь родятся великие астрономы, которые будут изучать вселенную. Но стенки стеклянного шара им будут недоступны по своей неизмеримой отдаленности, о них они не узнают никогда… Возможность существования такого микрокосма допускал наш русский поэт Валерий Брюсов. Правда, он писал о мире электронов. Он говорил:
 
 
Их меры малы, но все та же
 
Их бесконечность, как и здесь;
 
Там скорбь и страсть, как здесь, и даже
 
Там та же мировая спесь.
 
Их мудрецы, свой мир бескрайный
 
Поставив центром бытия,
 
Спешат проникнуть в искры тайны
 
И умствуют, как ныне я;
 
А в миг, когда из разрушенья
 
Творятся токи новых сил,
 
Кричат в мечтах самовнушенья,
 
Что бог свой светоч погасил.
 
 
Профессор Вагнер перевел это стихотворение на немецкий язык и выразил сожаление, что не может передать красоты чеканного стиха поэта.
– Изумительно! – воскликнул Брауде и полушутя задал вопрос: – А вдруг и наша вселенная заключена в такой же стеклянный шар и является только лабораторным опытом какого-нибудь космического профессора Вагнера?
– Не думаю! – серьезно ответил Вагнер. – Хотя подобие шара, может быть, и существует. Ведь Эйнштейн доказывает кривизну «бесконечного» мирового пространства. Во всяком случае, если бы такой сверх-Вагнер и был, он не божество, как не бог и я: я не «творю» миры, а только пользуюсь вечными мировыми силами, которые прекрасно обходятся без творца.
– А скажите, профессор, мы не сможем увидеть это микроскопическое человечество, наблюдать его историю?
– Боюсь, что нет. Микроскопичность этого мира, необычайная быстрота его времени делают недоступным для нас наблюдение, как если бы этот мир был отдален от нас миллионами километров. Здесь миллионы лет протекают в минуту. Это превосходит наши земные восприятия. Но я пытаюсь проникнуть и в эту тайну. Я предполагаю устроить особый телемикроскоп и снимать при помощи особого кинематографа, делающего тысячи снимков в секунду; затем увеличивать снимки на экране и показывать их в замедленном темпе. Но и при такой быстроте съемок каждый из отдельных снимков, вероятно, зафиксирует моменты, отделенные столетиями их времени.
– А если бы удалось замедлить движение их планет?
– Этим самым мы сразу удлинили бы их жизнь, хотя они едва ли заметили бы это, так как одновре: менно замедлились бы все процессы их органической и психической жизни. И тогда мы могли бы войти с ними в сношение хотя бы при помощи радио. Едва ли нам удалось бы создать приемники такой чувствительности, чтобы они реагировали на самые «мощные» передающие станции этого микроскопического мира! Но в конце концов нет ничего невозможного!
– Смотрите! Смотрите! – воскликнул Шмидт. – Центральное ядро все уплотняется и светит сильнее, а от туманности отделяется сгусток!
– Не так скоро! Просто вы привыкли к темноте комнаты; а «сгусток» – одна из будущих планет – образовался уже несколько дней тому назад, но вы увидали его только сейчас, когда туманность повернулась к вам.