Мой наполовину (СИ)

Пусть сделает что угодно, но не смотрит так.
Словно окутывает нежностью. И теплом. Убаюкивает в крепких руках. Говорит глазами, что все в порядке. Что он понимает.
– Прости, – говорит он и я срываюсь на истерику. Не такую, когда громко ревут, рвут на себе волосы и падают на пол, стуча ногами.
Я закрываю лицо руками и просто плачу.
Я не могу контролировать все. Эти моменты со слезами тоже. Что угодно может стать катализатором. Но так или иначе, я постепенно выздоравливаю, жаль не так быстро, как мне этого хотелось бы.
Мне нужно выплакаться, только потом я успокоюсь окончательно.
Мне стыдно. Безумно стыдно, но я по-прежнему стою там перед ним и плачу, как поломанная кукла, которая больше никогда не будет говорить «мама», потому что ее кто-то бросил в воду и сломал… Неслучайно… намеренно.
Раньше я никогда не могла успокоиться быстро. На сеансах с психологом она спокойно ждала, когда я закончу.
Но когда к моим плечам аккуратно прикасаются горячие мужские руки, я вздрагиваю.
– Прошу, – заикаясь, выговариваю просьбу, – не трогай меня.
Я не знаю, кого молю в этот момент… где я вообще нахожусь, в той ночи или до сих пор в этой самой комнате с Олегом.
– Не трогаю, – я раздвигаю пальцы и смотрю на то, как мужчина, подняв руки, демонстрирует ладони. – Я лишь хотел обнять тебя.
Слышу его слова, и словно маленькая девочка, которой я себя сейчас почему-то ощущала, смотрю, задав такой же глупый вопрос:
– Обнять?
Он кивает и спрашивает тихо: «Можно?».
Я не отвечаю, но слегка наклоняю голову моргнув. Я сама не уверена, что стоит это ему позволять.
Почему? Почему согласна, чтобы сделал это именно он?
Я не люблю, когда меня касаются. Ненавижу, когда хватают. Резкие движения рядом тормозят меня, но я почти все это проработала, остались лишь реакции. И все же, я позволяю ему.
А попав в его руки, натягиваюсь как струна, готовая порваться. И лишь когда он еще крепче меня прижимает к себе, я, услышав биение сердца, расслабляюсь. Вслушиваясь в его ритм, подстраиваясь под него.
Растворяюсь в моменте и благодарно обмякаю.
Время как песок сквозь пальцы. Его не бывает много или мало. Я всегда это знала. И когда Олег вдруг стал шевелиться, я не могла разобрать достаточно ли мне этих объятий.
Я была любимым ребенком, я знаю это. Но достаточно ли того, что мне давала мама? Почему я не помню ее объятий? Почему не помню ее восхищений? Почему я помню только то, что лежит на поверхности?
Плохая ли я дочь?
Я бы не хотела, чтобы мой сын пришел однажды и сказал, что он сомневается в моей любви. Это было бы катастрофой для меня. Но я знаю, что, отдавая ему всю себя, он скажет, что ему было достаточно меня и заботы, которой он был окружен.
Наверное поэтому, я позволила Олегу приблизиться ко мне так близко. Даже так мало зная его, он уже подошел ко мне слишком близко. И речь не о его руках, гладящих мою спину.
Он уже знает обо мне слишком много.
Но готова ли я говорить еще громче и еще больше, когда он задает мне самый страшный из всех вопросов:
– Саша, расскажи мне, что с тобой случилось?
Раньше, когда я слышала фразу: «Я не хочу, чтобы меня жалели», я ее не понимала. Почему?
Этот вопрос по-прежнему не нашел ответ в моей голове. Мама никогда меня не жалела. Что бы ни произошло, она требовала, чтобы я успокоилась. А потом говорила, что я не должна быть слабой, не обращала на слабости внимание, иначе ничего не выйдет.
Она была права. В итоге ничего не вышло. Думаю, именно это ее больше всего злит. Она была уверена, что если бы я согласилась на аборт, то все стало, как прежде. Но она не знает, что как прежде, никогда не будет.
Не в том смысле, что я навсегда останусь такой дерганной и боящейся всего вокруг. Я с этим работаю постоянно. Я сама, изменилась. Я не планировала возвращение в институт, даже до того, как узнала о том, что та проклятая ночь подарила мне сына. Я вообще хотела сбежать. Быть подальше от этого города. От людей, которые неустанно будут задавать вопросы «Куда ты пропала, Саша?», «Кто отец твоего ребенка и почему вы не женаты?».
 
Мама не жалела меня. А я… возможно, я хотела именно жалости. Жалости к тому, как я себя чувствовала, как мне было плохо. Я хотела, чтобы она меня обняла и сказала наконец, что ей жаль.
Сейчас я стояла в объятиях с мужчиной, который даже не знает, с чем имеет дело. Но я вижу его сочувствие, и мое сердце плачет, даже когда глаза сухие. Плачет та Саша, которая умерла почти два года назад. Я с ней так и не попрощалась. Она ушла во тьму. Сейчас я ее слышала. И не знала, могу ли я рассказать ее секрет ему. А еще я боялась, что в итоге это будет наш последний разговор. Я не хотела никогда кого-либо обременять собой и своими проблемами, но так вышло, что он сам брал их на себя, облегчая мою ношу. И я не понимала, почему он так делает.
Мое молчание затянулось и я, пошевелившись, дала понять, что меня можно отпустить.
Его руки скользнули по спине и остановились на талии. Он отпустил, но совсем на чуть-чуть.
Поднимаю голову, чтобы попросить его, но натыкаюсь на его глаза, полные чего-то значимого. Того, чему нет описания.
– Саша… – шепот, врывающийся подкорку сознания.
– Поверь, ты не хочешь этого знать.
Все же, сопротивляясь, отвечаю. Но знаю, что если он попросит снова, но, возможно, я скажу ему… если не все, то частично.
– Я бы не спрашивал, если бы меня не волновало то, что с тобой произошло. И я не хочу рисовать ужасы, придумывая все новые и новые ситуации.
– Не стоит. Это… не делай этого.
– Тогда, – он поднимает мою голову, взявшись двумя пальцами за подбородок, – пойдем сядем на диван.
Слегка киваю и иду вперед, когда он касается моей спины ладонью, провожая к мебели.
Мы садимся чуть поодаль. Я выбираю место, чтобы смотреть в окно было удобно. Так как в глаза ему… не смогу.
Я делаю вдох, медленно… глубоко. Надеясь, что он скажет, что передумал. Но Олег молчит и я, глянув на него быстро вновь отворачиваюсь, сидя боком.
– Мне было девятнадцать. Закончила второй курс. Многие одногруппники разъехались по домам, кто жил в городах области. Но немало осталось в городе.
Мы уже сдали сессию и часто встречались с девчонками. Гуляли, ходили в кафе, купались на речке. У Леры намечалось день рождения, и она всех пригласила в клуб. Моя мама воспитывала меня не то чтобы в строгости, но она была не очень рада, когда я сказала, что пойду на празднование в клуб. Эти места скопления молодежи и вперемежку с алкоголем она не переносила.
Я знала, что она пытается меня защитить. Но я также понимала, что она не убережет меня от опыта, который мне предстоит пройти. Мы ожидаемо поссорились. Наговорили друг другу всякого неприятного. Мы договорились встретиться в одиннадцать на входе. Но я не рассчитала время такси и приехала аж на полчаса позже. Мне было незнакомо это место. Я прошла поворот, и в итоге пришлось пройти через узкий коридор между двумя зданиями.
Я уже видела неоновый край названия. Слышала позади шум дороги, а спереди громкие биты, когда дверь клуба открывалась с периодичностью в несколько секунд.
Хоть летние ночи и светлые даже в одиннадцать вечера. Но там было темно, и фонарь не попадал в этот проем.
Чем ближе я подходила, тем лучше различались кирпичные стены.
Было немного страшно, но когда, наконец, я прошла тот отрезок и выдохнула облегченно.
Услышала, что мой мобильник зазвонил и, не сделав шага вперед, я вытащила его, но ответить не успела. Меня кто-то перехватил поперек живота, закрыл рот рукой и утащил обратно в тот проем.
Глава 13
Сердце колотилось, когда воспоминания встали перед глазами слишком живой картинкой. Эмоции, страх, боль… все это было реальным. Не только потому, что я все это испытала однажды, но и потому, что я не могу это забыть.
Олег молчал, а я не поворачивала головы. Я смотрела в окно, продолжая свой рассказ, и мое зрение размывало, словно я пыталась разглядеть на белом тюле стереокартинку. А та и оживала теми ужасными кадрами.