Дело Кристофера (СИ)

Ждать приходится недолго. Всего через минуту в комнатку врывается разъяренный Картер, и я вскакиваю со стула, готовясь держать оборону.
— Отличный спектакль. Только смысла его я не понял! — чеканя каждый слог, сообщают мне. — И план тоже редкостно хреновый.
Судя по виду Шона, меня действительно догоняли не без участия самолетов. Выглядит он как восставший мертвец. Я могла бы вырубить своего драгоценного одним пальцем.
— А чего ты ждал?! — намеренно громко спрашиваю. Пусть мучается! Сполна заслужил! — Признался, что использовал меня в своих интересах, водил за нос несколько лет… И ведь явно делал это для себя, пытался доказать, что можешь все на свете!
После этих моих слов случается нечто совершенно невообразимое: у Картера буквально челюсть отвисает. Такого я не видела никогда, и сдается мне, больше не увижу. Причем Шон смотрит так, что даже я начинаю сомневаться в собственном здравомыслии. Наконец, отмерев, он опирается обеими ладонями о стол и начинает медленно, угрожающе говорить:
— И как же тебе это в голову-то бестолковую пришло, а? — Вздох.
Пытаюсь защититься:
— Тебе хватило наглости использовать меня, несмотря на то, что нас разделяло полмира!
— Джоанна, если бы я смог тебя вычеркнуть из собственной жизни, забыть обо всем случившемся, это избавило бы меня от половины проблем, но ведь черта с два! Виновен разве что в одном: сдалась мне ты, дура блондинистая! Не спорь, дура и есть, раз ухитрилась придумать, что попытки тебя вернуть являются доказательством безразличия. Окей, я смог совместить приятное с полезным, но не легко и просто, а потому что долго думал, как бы это осуществить. Однако, вместо благодарности, меня обвиняют в том, что я помог добиться амнистии для Джона Конелла, позволил Кристоферу избавить тебя от неприкрытого лжесвидетельствования в суде (поверь, менее убедительно сыграть на Сицилии было просто невозможно), взял в Бабочки, дал место в университете — фактически, сделал то, о чем ты грезила еще в юности, предоставил жилье твоим родителям и даже липовому женишку, не позволил сделать глупость и выйти замуж за человека, который по щелчку Юнта обменял тебя на пару нулей в банковском счете… и теперь ты заявляешь, что все это я сделал для себя, заставив пойти на великую жертву — невозможность поселиться на исторической Родине?! — В этом месте Шон не выдерживает, ударяет ладонью по столу и, вздрогнув от громкого звука, начинает тереть пальцами виски. — Поверь, Джо, если бы я мог послать тебя к черту, я был бы стократ счастливее. Достала. Ей Богу, может, и заслужил, но достала!
— Достала? Это я тебя достала?! Вообще-то, кое-кто — не стану показывать пальцем — прилично так выиграл на всем вышеперечисленном!
— Так. Чего еще ты хочешь? Чего, бл*ть, тебе бескорыстного от меня понадобилось еще?!
— Детей! — всплескиваю руками.
— Это все?
— То есть все?
— То есть обещай, что если получишь детей, больше никогда доставать меня своими "не верю тебе — эгоцентричной скотине" не станешь.
— Клянусь, — радостно выкрикиваю я, уверенная, что получила все счастье мира, но вдруг осознаю, что ошиблась с формулировкой, а Шон уже достает телефон. — Ой, нет, стой, это должны быть наши дети. Твои и мои.
— Это невозможно, и ты уже пообещала, — отвечают мне и подносят телефон к уху.
— Куда ты звонишь? В приют? Я не хочу приемных детей, я…
— Добрый день, мисс Адамс. Помните, о чем я вас просил? Все в силе. Отправляйте. Да, все в порядке, Джоанна в курсе. Через пару дней будем.
— Что ты сделал? И я в курсе чего? — Ноль внимания. — Шон, что будет делать мисс Адамс?
— Доставать нам детей. — И тяжкий вздох с закатыванием глаз. — До последнего надеялся собакой откупиться.
У меня отнимает дар речи.
Пока Шон мечтал умереть прямо в кресле самолета (ну или хотя бы закусить стюардессой, так он распекал болезную), я перебивала варианты развития событий. Выпытать информацию без применения кипящего масла не удалось, а с оным, к несчастью, на борт не пускают. Приют? Суррогатное материнство? Что эти двое затеяли? Ну скажите, я же с ума схожу!
 
Когда самолет приземляется в Сиднее и табло, возвещающее о запрете использования электронных приборов, погасает (ага, я трусишка и соблюдаю правила), включаю телефон и обнаруживаю, что завалена звонками и сообщениями по самые уши… И все они от Лайонела Прескотта. Во рту становится сухо-сухо. На часах пять утра, и перезвонить, вроде, нельзя, но страшно, ведь явно что-то случилось!
— Шон… Шон, нам нужно поехать в Ньюкасл.
— Мне в Ньюкасл точно ни к чему, — сообщают мне замогильным голосом. Дожидаясь своей очереди на выход из салона, Картер едва на ногах держится. Ну, верю, что тут еще скажешь? И так полмира облетели за последние несколько суток.
— Окей, поезжай домой, помрешь еще.
— Спасибо. За сострадание, — фыркают в ответ.
Наконец, берем два такси, одно из которых отвезет меня в Ньюкасл. Перелет был тяжелым, никто и не спорит, но в крови столько адреналина, что отдых мне еще месяц не грозит… Я должна узнать, что случилось у Лайонела, а еще сообщить родителям, что обвинения сняты (со всеми этими волнениями забыла упомянуть — полковник обещание исполнил!). Не зная, куда рвануть сначала, сижу и бормочу себе под нос, пугая водителя:
— К маме или к Лайонелу? К маме или к Лайонелу? — Никак не могу решить. Хватаюсь за телефон. — Каддини, куда сначала ехать? К маме или к Лайонелу?
— Док, шесть утра, я же сплю! — ноет в трубку студент.
— Точно. Значит, к маме. Спасибо!
— Легла бы поспала, чем родных допекать спозаранку, — вздыхает он и отключается.
К двери родительского дома бегу бегом, стучусь как слоненок, и, думается мне, именно поэтому когда папа открывает дверь, в руках он держит бейсбольную биту.
— Джо? — удивляется, а затем обнимает, при этом невольно, но очень чувствительно, прикладывая меня своим "средством самообороны". Тут же начинает извиняться, и хотя моя несчастная спина не очень солидарна с политикой безвозмездности, уверяю его, что все в порядке.
— С нас сняли обвинения, — объявляю как можно радостнее, все еще потирая поясницу.
— Да? Здорово, — пожимает папа плечами. Он определенно доволен, но совсем не так, как я ожидала.
— Ты не понял. Вы теперь можете вернуться в Штаты!
— А зачем, Джо? — удивляется отец, откровенно шокируя свое чадо. — Работы для меня там больше нет, а здесь дела идут прекрасно, плюс рядышком, наконец, наша девочка, счастливая, влюбленная. Внуками, надеемся, порадует. — Эти заявления будто с ног на голову весь мой мир переворачивают… а как же Штаты? Разве папе и маме не полагается любить место, где они прожили большую часть жизни? — Ну что ты все на пороге топчешься? Давай проходи.
— Ханна здесь? — выскакивает из спальни мама. Одета она в халат, волосы растрепаны, а на щеке след от подушки.
— Зои, нас помиловали, представляешь? — улыбается папа.
— Чудесно-то как, Джон. Пойдемте завтракать. Я сейчас вафли испеку.
Боже, если даже Брюс скажет, что ему в Австралии чудесно живется, я сойду с ума. Обещаю! Неужели единственным человеком, который переживал по поводу сложившейся ситуации, была я одна? Или так редко общалась с родными, что не заметила, насколько хорошо им в Австралии? В моей голове когда-то отложилось, что Сидней им не по нраву, но, видимо, Ньюкасл — совсем другое дело, и единственный человек, застрявший в прошлом — именно ваш покорный слуга.
Завтрак мы с мамой готовим праздничный, в конце концов повод имеется, и я даже стараюсь быть милой с Брюсом, который — гип-гип — свалит, наконец, в Штаты, и не будет как бельмо на глазу, но червячок грызет, не дает покоя. Что случилось с Лайонелом? Терпения хватает ровно до восьми утра, а потом я вскакиваю с места и чуть не бегом бросаюсь выяснять причину, по которой до меня так настойчиво пытались достучаться.
Войти в дом Керри, зная, что ее больше нет, очень тяжело. Это место теперь напоминает храм, хотя раньше было совсем иным. Воспоминания, связанные с гнездышком семьи Прескотт, были наполнены теплом и светом, несмотря на темные для меня времена, а теперь по сравнению с ним даже наш с Шоном огромный пустоватый особняк кажется эталоном уюта.