Приглушенные страдания (ЛП)

Моё сердце сжимается.
Солнце только что скрылось, принося ночь, а Амалия там, одна, с лошадью, и, услышав это, ей будет чертовски трудно понять, скрывается ли опасность.
— Почему ты отпустил её одну кататься на лошади? — требует Скарлетт, упирая руки в бока.
— Замолчи, тигрёнок, — говорит Маверик, подходя к ней вплотную. — Амалия взрослая, и она сделала выбор в пользу прогулки верхом. Мейсон не виноват.
— Она едва слышит, Маверик! — отвечает Скарлетт, свирепо глядя на него. — Он знает это. А это значит, что он знает, если там что-нибудь случится, она будет в ещё большей опасности, чем все остальные из нас.
— Она была расстроена! — произносит Мейсон, вскидывая руки вверх с напряжённым лицом. — Выплакала, блядь, все глаза. Чтобы ты хотела, чтобы я сделал? Удержал её? Как сказал Маверик, она чертовски взрослая. Это было не моё дело — бросать всё и останавливать её. Она была на твоей земле, которая, как я полагал, была достаточно безопасной.
«Она была расстроена? Плакала? Из-за чего?»
Кто бы, блядь, ни расстроил её, я, блядь, заставлю их сгореть заживо.
Я, блядь, растопчу всех её демонов, пока они не истекут кровью.
Я исправлю её, и я верну обещание в её глаза.
— Не безопасна, — рычу я на него, скрещивая руки на груди. — Всё дело в здравом смысле.
Мейсон свирепо смотрит на меня, и я выдерживаю его взгляд. Излагаю свою позицию громко и ясно. Он первым отводит взгляд, и я поворачиваюсь к Скарлетт.
— Здесь есть какие-нибудь внедорожные мотоциклы с фарами?
Она кивает.
— Да, люди, снимающие мой дом, пользуются ими постоянно. В амбаре.
Я киваю.
— Я возьму один, посмотрим, смогу ли я её найти. Вероятно, она отвлеклась, но сейчас темно, и она, должно быть, в панике. Я должен добраться до неё.
— Мы останемся здесь, осмотрим окрестности и посмотрим, сможем ли мы что-нибудь увидеть, — соглашается Скарлетт.
— Кто-нибудь звонил ей по телефону? — предполагает Маверик.
Скарлетт достаёт свой телефон и набирает номер Амалии. Она не ответила, она никогда этого не делает, она не слышит, как мы разговариваем по телефону, но, если она хотя бы возьмёт трубку, мы будем знать, что с ней, по крайней мере, всё в порядке. Скарлетт звонит три раза, и сообщение переходит на голосовую почту.
— Она часто не отвечает, я отправлю ей сообщение.
Она набирает сообщение, и я захожу в амбар и направляюсь к мотоциклам, припаркованным у стены. Я занимаю ближайший, разворачиваю его, а затем смотрю на Скарлетт.
— Куда бы она, скорее всего, поехала на своей лошади? Расскажи мне.
— Она бы начала с того загона, я права, Мейсон?
Мейсон кивает на загон, и я бросаю на него взгляд, он обнесён белыми деревянными заборами и исчезает в темноте. Это огромный загон, освещённый огнями арены, но я думаю, что они заходят так далеко, прежде чем темнота обрушивается с новой силой.
— Это то место, где катается большинство людей, но она бы добралась до конца и оказалась за пределами ограждений. Я рассказала ей о тропинках, которые проложила там, в лесу. Думаю, зная Амалию, она бы не слишком сбилась с тропы. Она бы пошла по первой попавшейся, ты её не пропустишь, она начинается сразу за воротами, попробуй эту, она соединяется с некоторыми другими.
— Ладно, — говорю я, перекидывая ногу через байк и приводя его в движение.
Прошло много времени с тех пор, как я ездил на чём-либо по бездорожью. Я прибавляю газу и кричу, перекрывая сердитый, грохочущий звук:
— Если она вернётся сюда, напиши мне.
Затем я мчусь к загону. Я открываю ворота, когда добираюсь до них, провожу мотоцикл, а затем закрываю их за собой.
Сейчас темно, так что я не могу ехать так быстро, как мне хочется, и поверьте мне, я чертовски этого хочу. Мысль об Амалии здесь, одной, в темноте, возможно раненой, заставляет мою грудь сжиматься от чего-то незнакомого. Такой паники я ещё не испытывал, когда дело касалось женщин. У неё есть я, я не знаю почему, но у неё есть, и мне нужно знать, что она в безопасности.
Мне не требуется много времени, чтобы добраться до конца загона, и я вижу ворота, о которых говорила Скарлетт. Я также вижу лошадь, стоящую снаружи, фыркающую и роющую землю копытами. Он полностью осёдлан, но на нём нет всадника. Моё сердце, чёрт возьми, выпрыгивает из груди, и я ставлю подставку на байке и слезаю, открывая ворота в конце.
 
— Эй, приятель, — бормочу я, приближаясь к лошади.
Он прыгает из стороны в сторону, но в конце концов позволяет мне поймать его. Я потираю его за нос. Я не большой любитель лошадей, но всё равно это животное, и я не грёбаный мудак. Я беру то, что у него на голове, и тяну к воротам. Когда он проходит насквозь, я отпускаю его, и он убегает. По крайней мере, здесь секретно до утра.
Я снова сажусь на байк и выезжаю, закрывая за собой ворота.
Я сразу вижу след, о котором мне говорила Скарлетт. Он довольно открыт и очевиден. Я не могу видеть Амалию и молю грёбаного Бога, чтобы она где-нибудь не пострадала или не случилось чего похуже. Я мчу изо всех сил, выезжаю на тропу и мчусь по ней изо всех сил. Медленно она становится всё гуще и гуще, и, чёрт возьми, если она зашла так далеко, то может быть где угодно.
Сердце, блядь, бешено колотится, я продолжаю ехать, глаза бегают так далеко, насколько позволяет свет. Я сворачиваю за поворот и жму на тормоза, когда вижу маленькую девушку, прислонившуюся спиной к дереву, обхватившую голову руками, дрожащую всем телом. Блядь. Я останавливаю мотоцикл, и она поднимает голову с широко раскрытыми от удивления глазами. Насколько я вижу, у неё нет кровотечения. И я благодарю за это того, кто присматривал за ней, потому что, чёрт возьми, если бы с ней что-то случилось…
Нет.
Я подхожу и присаживаюсь перед ней на корточки. Свет от мотоцикла падает на нас, и я вижу её лицо. Она рыдает, её лицо красное и опухшее, и она выглядит испуганной. Я обхватываю её щеки своими большими ладонями и говорю, очень медленно, потому что она слишком расстроена, чтобы я мог говорить быстро:
— Ты в порядке?
Она начинает кивать, а потом качает головой и начинает плакать ещё сильнее.
— Амалия, — повторяю я снова и снова, хотя она на меня не смотрит. — Амалия, ангел, блядь, посмотри на меня.
Она всё ещё качает головой, плача так сильно, что её крошечное тельце сотрясается.
Я нежно надавливаю на её щёки, и она, наконец, снова смотрит на меня.
— Ты ранена? — спрашиваю я её.
Она кивает.
— М-м-м-моя лодыжка.
Я отстраняюсь и тянусь вниз, проводя рукой по её ноге и добираясь до лодыжки. Чёрт. Она распухла, стала большой и на вид багровой. Она сильно вывернула её, возможно, даже сломала.
— Я отнесу тебя к своему мотоциклу и отвезу домой, хорошо? — спрашиваю я её, не сводя взгляд с её покрасневших, расстроенных глаз.
— Хорошо, Малакай.
Её голос такой чертовски мягкий и такой чертовски надломленный, что это разбивает моё грёбанное сердце. Я тянусь к ней, подхватываю на руки и несу к байку. Она такая лёгкая, что я едва ощущаю её вес, когда двигаюсь. Когда я подхожу к мотоциклу, я сажаю её спереди. Внедорожные мотоциклы немного отличаются от тех, на которых езжу я, сиденье длинное и в основном плоское, так что пассажир при необходимости может сесть спереди.
Я забираюсь позади неё, обхватываю рукой за талию и притягиваю к себе так, чтобы она уютно устроилась у меня между ног. Она смягчается там, растворяясь во мне, её голова слегка покоится на одном из моих бицепсов. Я завожу мотоцикл и трогаюсь с места, теперь уже намного медленнее. Амалия почти не двигается, но я уверен, что слышу, как она несколько раз вздрагивает. Ей больно, и каждый удар, вероятно, — это агония. Я ухожу с тропы так быстро, как только могу. Всё будет более гладко, как только мы доберёмся до загона.
Когда мы это делаем, я открываю ворота и въезжаю внутрь, убедившись, что они заперты за мной. Мы спокойно возвращаемся домой, не желая причинять ей ещё больше вреда. Когда я вижу, что в поле зрения появляется ранчо, я выдыхаю. Когда мы подъезжаем к воротам, Скарлетт уже выбегает наружу. Её глаза широко раскрыты, и она спрашивает меня: