Пыль и пепел. Или рассказ из мира Между (ЛП)

Она вышла мне навстречу: босая, тяжело пахнущая мускусом и смолой, средиземноморским пляжем и летом.
Я мало чего из этого запомнил.
Это было словно взрыв.
Мы столкнулись зубами, неожиданно и больно, столкнувшись будто поезда, едущие по тому же пути из пункта А в пункт В и из пункта В в пункт А.
Через пункт G.
Она разодрала мне майку. Вот просто так, на два клочка; рывком вытащила ремень из брюк; я же оторвал ей все пуговки на блузке; Патриция оперлась спиной о дверь, оплетая меня ногами; что-то с грохотом полетело на пол. Мы перекатились через стол, сваливая все на ковер, вывернутые на левую сторону брюки запутались на ступне; она схватила мои трусы, не раздумывая, надкусила их край и разорвала их, оставляя только резинку на бедрах; я стащил ей бюстгальтер через голову, не расстегивая его, оторвал пуговицу на юбке.
Кресло поехало под стену, шахматный столик перевернулся, рассыпая фигуры во все стороны. С полки посыпались какие-то мелочи.
Взрыв.
Губы, язык, грудь, сосок, ладони, бедро, ступня, ягодицы. Все одновременно, в каком-то безумном кружении, похожем на торнадо.
- Никогда!... Себя! Ааааа! Да! Нет! Ве!… Оооох! …ду себя!... – хрипела она, опираясь всей тяжестью на мои плечи, запихивая мою спину в пол и дико бросая бедрами.
Я ее понимал.
Я, собственно, тоже мало.
Мало чего из всего этого помню.
Не знаю, как долго это лилось, но долго. Очень долго. Бесконечно.
И пан Марциняк из соседнего дома, в конце концов, начал чем-то стучать в стену.
  
ГЛАВА 5
 
Разбудил меня мат. Я открыл глаза и на фоне окна увидел Патрицию. На ней была одна из моих рубашек, завязанная узлом под грудью, попка у нее была голой, одну ногу девица высоко задрала и оперла на подоконник. Возле уха она держала телефон и выплевывала одну вязанку за другой, нашпигованные формулировками, которые заставили бы комплексовать ротного сержанта.
Гостиная выглядела так, словно бы моряки подрались с летчиками.
В конце концов Патриция рявкнула:
- Так мы поняли друг друга? В общем, курва, заебись! – и сложила телефон со щелчком.
Потом поглядела на меня и улыбнулась.
- Что, паршивое утро? – спросил я.
- Синдромом Туретта [11] не страдаю, - объяснила она. – Зато имеется комплект рабочих для моих садов. Ситуация такова, что, либо они будут считать меня телкой, вести себя по отношению ко мне очень мило и делать, что им только захочется, либо они будут меня бояться и делать, что требуется. Я же просто старалась быть коммуникативной.
Я поднялся с гостевого дивана, чувствуя себя так, словно по мне проехал табун лошадей.
- Сделать тебе завтрак?
- Только кофе, - попросила она. – И чего-нибудь от головной боли. Я не в состоянии кушать в такое время суток.
Следовало бы что-то сказать. Что угодно. Патриция глядела в окно.
- Позор! – сообщила она.
Я ожидал не этого.
- Это же просто отвратительно. Ты что себе воображаешь?
- Что?
- Сплошное сплетение мусора и сорняков. Вейгела, выглядящая, что твое чучело, повсюду разросшиеся до невозможности спиреи, какие-то запуганные физалисы; сливы, торчащие по колено в крапиве, лопухи под стенкой, засохшие клематисы… Ужас! А вон то: это садик камней или строительный мусор? Тебе срочно необходим садовый проектировщик.
Я усмехнулся.
- А знаешь какого-нибудь недорогого?
- Оставлю тебе номер. И позвони как можно скорее, пока эти джунгли не вползут тебе в дом и не задушат тебя.
Она выпила кофе и ушла, поцеловав меня на прощание.
Я же влез под душ, и тут выяснилось, что в спине торчат осколки стекла. Раньше не заметил.
После завтрака я уселся в машину и в очередной раз поехал в Брушницу. Полицейский автомобиль, скорая помощь и лента уже исчезли, теперь вместо них стоял небольшой фургон, а возле распанаханного замка в монастырской калитке ойкала пара техников в голубых комбинезонах.
Я обошел их и направился вдоль стены, тщательно осматривая кирпичи. Значок, изображающий нечто, похожее на "V" и вписанное в кружок, был выцарапан весьма тщательно острым орудием. Был он небольшой и не обращающий внимания. Походил на символ производителя, выдавленный на кирпиче, находящемся на самом углу.
 
Я присел, делая вид, будто зашнуровываю ботинок, и заслонил данный фрагмент стены от техников, но, было похоже, что они без остатка погружены в мире соединений, микропроцессоров и тонюсеньких проводов, склеенных в многоцветные ленты. Мне очень жаль, только боюсь, что этот замок годится только на свалку.
Я толкнул кирпич, но тот сидел крепко. Пришлось вытащить перочинный нож и сунуть лезвие в щель. Кирпич сдвинулся вместе со слоем раствора. Я раскачал его, будто сломанный зуб, в конце концов удалось вытолкать его в сторону и обнаружить темное отверстие. Я сунул руку вовнутрь и нащупал небольшой сверток, обернутый кучей слоев пленки и оклеенный скотчем.
Мой обол.
Я спрятал пакетик в карман, сунул кирпич на место и пошел дальше, чтобы не проходить снова калитку. Обошел всю территорию монастыря, бродя по узким, грязным закоулкам; окна с прогнившими, покрытыми лущащейся краской рамами в домиках располагались низко; провалившиеся крыши были покрыты обычной толью. Повсюду стояли лужи; поперек улочек между крышами небрежно свисали порванные и протянутые на живую нитку провода.
Патриция.
Вот скажите, ради Бога, кто дает ребенку имя Патриция?
Я вышел на рыночную площадь с другой стороны костельного комплекса и вздрогнул, глядя на ведущие ко входу ступени. Там не стояло никакого черного, скрытого в капюшоне монаха. Вообще никого не было, но в этой округе я чувствовал себя не в своей тарелке, словно бы в последний раз подрался здесь с футбольными болельщиками.
Патриция. Но ведь это же звучит словно определение фрагмента компьютерного диска.
Я уселся в машину и уехал, даже не оглядываясь. Осточертели мне и монастырь в Брушнице, само местечко, а в особенности – колокольня.
А может и вправду что-нибудь сделать с моим садиком?
Я вернулся домой, вздремнул, дописал до конца статью, убрал расхреняченную гостиную. На полке обнаружил надорванные черные стринги и какое-то время сидел в кресле, бездумно пялясь на них. Понюхал их.
- Если это правда, - произнес я вслух. – Если ведьмы существуют, то, если у тебя имеется хоть чуточку мозгов в голове, ты станешь держаться от них подальше. Даже если вчера одну из них трахнул. А может, как раз поэтому.
Заварил себе чаю. Помыл посуду. Потом просто ходил по дому, так как не мог собрать мысли.
Я чувствовал себя каким-то разбитым, возможно, больным. Озноб имелся точно.
Позвонил Ежи.
- Ну я и наискался того Феофания! Очень мало о нем известно, но одна любопытная деталька имеется.
- Ну?
- То был мудрец, который занимался жизнью после жизни. Из того, что известно – именно он первым придумал концепцию чего-то вроде чистилища, но иное, чем рефрижериум или лоно Авраама [12]. Если брать проблему в ее конкретике, то определение чистилища ввел Иннокентий IV в апостольском послании Sub Catholicae от 6 марта 1254 года, доктрина же была принята на феррафлорентийском соборе. О чем-то подобном упоминалось у Григория Турского и в Диалогах святого Григория Великого, только у них это был узенький мостик между преисподней и раем. Из всего этого следует, этот твой Феофаний был раньше всех на добрую тысячу лет. К сожалению, все это только обрывки и отголоски, да и то, маловероятные. Никогда он не вошел в какой-нибудь канон, да и вообще, о том периоде очень мало чего известно. Можно предположить, что он принадлежал к коптской церкви, хотя, в принципе, все они были только сектами. Он и вправду написал трактат о жизни после жизни по просьбе некоего Грегориуса из Неа Макри, но об этом трактате ничего не известно кроме того, что назвался "О тернистом пути". Работа где-то затерялась. Послушай, а сейчас будет интересно: все это выплыло на свет гораздо позднее. Во время третьего крестового похода некий Ги де Монтесур, якобы, обнаружил копию трактата с подобным названием в какой-то разграбленной библиотеке или же, быть может, какую-то реликвию, связанную с терниями. Звучит все это здорово, но на данные сведения ни в коем случае не ссылайся, поскольку вещи это не подтвержденные и взятые из ненаучных источников. Собственно говоря, неизвестно, связано ли это с проблемой, или только кажущееся стечение обстоятельств. В то время у всех крестоносцев был бзик в отношении реликвий. Им казалось, будто бы в Святой Земле все так, будто бы Иисус жил там позавчера. Каждый гвоздь, по их мнению, был взят из Креста. Возможно, что он нашел не трактат, но что-то такое, что принял за Терновый Венец. Этот же Монтесур основал очередной рыцарский орден, но небольшой. Из этого ничего не вышло. Я с трудом обнаружил о нем какие-то мелкие упоминания. Они так никогда и не достигли большей популярности. Орденских братьев было всего лишь несколько. Появлялись они в качестве гостей, то у госпитальеров на Мальте, то где-то на Кипре, но, похоже, у них даже собственного замка не было. Якобы, они имели что-то общее с реликвией Тернового Венца или чего-то в этом роде. Потом их стали обвинять в гностической ереси. В истории еще несколько раз всплывали какие-то мелкие тайные общества, которые ссылались на их традицию,3но точно так же, как и в случае розенкрейцеров, все это лишь фантазии, сплетни и недоразумения. Явно кто-то позавидовал масонам и розенкрейцерам, вот и докопался до столь же эффектного названия.