Возвращение (СИ)

Земля. Областной центр. Час спустя
Я остановил «Кнорр» над крышами родного города, на полпути между своей и бабушкиной квартирой. Сам же прыжком переместился на улицу и под маскировкой подобрался к своему дому. Не то, чтобы я чего-то осознанно опасался, но паранойя «агента глубокого внедрения» уже стала моей второй натурой, а здесь получила еще и дополнительного пинка. Уж больно мне не нравилось мое же собственное самодовольное сознание того, что в этом мире равных мне противников нет. Поэтому, заметив за своей квартирой наружное наблюдение, я даже не успел толком и удивиться. Два прыжка и два ментальных слепка отправлены на анализ Симбу и Кире.
«Так… Что мы имеем?.. Ребята из ФСБ. Это серьезно. Директива сверху, исполнителям приказано докладывать о любой подозрительной активности, в события не вмешиваться, что бы ни происходило. Очень интересно. Кто-то по части паранойи превзошел даже меня. Чего такого подозрительного можно ожидать от хладного трупа, пусть и пропавшего без вести? В завалах, как тот, в пещерах, не выживают. Впрочем, есть Лена. Неужели, с подачи куба, она успела натворить такого, что готовят засаду и на ее напарника, в надежде, что он восстал из мертвых? Непонятно. Что ж, с Леной я и так собирался встретиться, а с сопутствующими встрече обстоятельствами будем разбираться по мере поступления таковых.»
Следов обыска в квартире я не обнаружил. Либо очень тщательно прибрали за собой, либо вообще не ставилась задача что-то найти, а, например, просто убедиться, что после пещер я дома не появлялся. Ну так я и не буду никого разубеждать. Следов и отпечатков не оставил, в квартиру проник прыжком, так же прыжком и уйду. Теперь — на квартиру к бабушке.
Вошел также прыжком, без звонка, убедившись, что в прихожей никого нет. Как и в подъезде. Но меня это обмануть не могло. Тут тоже следили, и с той же директивой.
— Бабушка, это я, Дима, не пугайся.
— Димуля? — прогремело из кухни бабушкино грудное контральто. — О, приятная неожиданность!
Я застыл на секунду, пытаясь мысленно соединить нашу недавнюю встречу около месяца назад, перед отъездом в экспедицию, с днем сегодняшним. Получалось плохо.
Моя бабушка, Анна Николаевна Пономарева, вошла в эпоху российских перемен слишком уж в зрелом возрасте. В советское время она пыталась укрыть свою беспокойную натуру вообще и человеческую интуицию в частности в относительно безопасной области детской психологии. С наступлением эпохи дикого капитализма бабушка пошла на бухгалтерские курсы, после чего быстро сделала карьеру, дойдя до уровня главного бухгалтера. Ее начальник, акула капитализма уездного масштаба, быстро понял, в чем заключается настоящая ценность такого кадра. Стал приглашать бабушку на все совещания, под предлогом ее формальной должности. После чего та представляла начальнику всесторонний отчет по тем данным, которые она, как дипломированный людовед и душелюб, «считывала» с собеседников. Кто врет, кто нет, кому можно доверять, кому нет. Качество ценное и опасное. К сожалению или к счастью, возраст взял свое и бабушка, наконец, удалилась на покой. Однако, ее природный и профессиональный талант остался при ней, так что сделать вид, что я всего лишь слегка задержался на раскопках, мне не удастся. Мой излюбленный способ врать, сообщая тщательно выверенную частичную правду, с бабушкой никогда не работал. Если вспомнить мои детские и юношеские приключения, в которые вовлекало меня неуемное любопытство и натура «исследователя», любой разбор полетов, стоило к нему присоединиться бабушке, заканчивался тем, что я пожимал плечами и умолкал. Это означало: «бабушка, мне нечего тебе сообщить такого, что ты могла бы принять за версию, хотя бы гипотетически достойную рассмотрения».
Я прошел на кухню, к свету. Бабушка молча и испытующе посмотрела мне в глаза. Это означало: «Давай, заливай. Можешь начинать прямо сейчас. Я тебя внимательно слушаю.»
Анна Николаевна, даже в нынешнем своем возрасте поддерживала прямую осанку, которая с молодости подчеркивала ее рост, умеренно выше среднего, и сухое сложение. Четкие, прямые черты лица, взгляд, сочетавший проницательность и теплоту, что выдавало большую внутреннюю силу. Абсолютно седые волосы, собранные в прическу типа «бабетта». Неудивительно, что каждый, кто встречал мою бабушку так вот, стоя, лицом к лицу, поневоле смотрел на нее снизу вверх, какого бы ни был роста и социального положения.
 
— Присядь. — начала бабушка, не дождавшись моего вступления. Пожать плечами я тоже не успел. — Ты напряжен и насторожен. Готов к разнообразным сюрпризам. И не так, как пять-десять лет назад, когда отвечал сам за себя и мог позволить себе роскошь пренебрегать опасностью. Знаешь, каким я вижу тебя сейчас? «Всеволод Большое Гнездо» в осаде. За твоей спиной — круг, клан, семья, не знаю, как правильно это назвать, сам расскажешь, если захочешь. Разного возраста, пола, различной степени беззащитности. Те, кто доверяет тебе абсолютно. Те, кого ты оградил от чрезмерной печали многого знания, взяв на себя все их риски. И вот, помимо варвара у ворот, которого можно встретить лицом к лицу, ты ожидаешь коварного удара в спину. Ты уверен в себе, но готов к нежданному выпаду из темноты. Все это написано в твоих глазах яркими красками и огромными такими буквами, как первомайский призыв. Включая все те годы или десятилетия, что ты пережил, — нет уж, не спорь, я вижу, — пока тут, в нашем городке, позднее лето плавно перетекало в золотую осень. А теперь, — бабушка вздохнула и поднялась со стула, — Я приготовлю тебе ужин. И начинай рассказывать, наконец, я хочу знать все.
— Бабушка, — начал я, не находя в себе сил переключиться с сиюминутной темы наружного наблюдения на глобальные проблемы, очерченные опытной душевидицей грубо, но точно. — Давай, ты мне сначала ответишь на пару простых вопросов.
— Отвечу. Если ты про мнимых «археологов», которые пару дней назад интересовались, не забегал ли ты ко мне на огонек, то не знаю, на что они рассчитывали и кого хотели обмануть. Оставили телефон, но не думаю, что ты горишь желанием пообщаться с ними. Глазки стеклянные, пустые; интонация… Даже не ОБХСС, светлой памяти, и не наивный участковый. Самое настоящее КГБ. Я не спрашиваю тебя, натворил ли ты чего-нибудь такого, чем они имели полное моральное право интересоваться. Сдается мне, что не натворил. А этих придурков, что топчутся под окнами и у подъезда и делают вид, что читают газету, я вообще мелко вижу. Откуда они только понабрали таких? Натуральные пионэры…Тебя что-нибудь еще интересует, относительно всей этой игры в шпиона Гадюкина?
— Ничего срочного. Можно я пока взгляну на Анчара? Где он?
— В гостиной. Пойдем.
Анчар лежал на коврике у дивана, где бабушка обычно сидела с книжкой или смотрела телевизор. На мое появление пес отреагировал только тем, что повернул в мою сторону морду. Ни гавкнул, ни даже попытался привстать. В его глазах я заметил слезы.
Я присел рядом с псом на пол, погладил, пощекотал за ушами.
«Анчар, будем тебя лечить» — почему-то обратился я к нему мысленно.
Тут же получил в ответ мыслеобраз-картинку, да и хорошо если бы только картинку! Пахнуло чем-то гнилостным, трупным. Меня едва не стошнило. Картинка же повторяла реальный образ лежащего на брюхе Анчара, только совсем уж обреченного.
— Произвожу коррекцию фильтров ментальных рецепторов. — отозвался Симб.
— Анчар, фу! Помираешь, хочешь сказать? Врешь! Сказал, будем лечить, значит будем лечить! Бабушка, он ел сегодня?
— Да, недавно.
 
— Хорошо. Боюсь, он скоро проголодается.
— Сомневаюсь… Но еда есть.
Выбор лечебных плетений у меня был богатый, и скрывать свои способности я в данном случае не собирался. Нашел даже нечто специфически ветеринарное, и не в одном экземпляре. Любили древние расы зверушек, даже если любовь определялась исключительно годностью оных к употреблению в пищу. О! А это что такое? «Омоложение полуразумных. Восстановление физических и когнитивных способностей. Увеличение продолжительности жизни в два-три раза.»