Распутье

– Напиши, сейчас же напиши Шишканову о всех деяниях этих сволочей! Я требую сейчас же написать! – требовал Устин. Его поддержали все сельчане, и Макар Сонин тоже. Он перебрался в Горянку к отцу, чтобы в тиши и песнопении писать житейскую летопись.
– Нет, сын, нет и нет. Что Богом ниспослано мне, того не отвергну.
– Но ведь через них погибнут невинные? – наступал Устин.
– Погибнут. Знаю, что погибнут, даже я погибну, но предрешать доносом судьбу не буду. Иди и сам расскажи.
– Но мне не поверят!
– Думаешь, поверят мне? Что говорит Журавушка? То-то. Как сходят эти двое в разведку, поведут партизан, так партизаны наклепают японцам. Тарабанова не могут взять потому-де, что он знает тайгу не хуже нашего. Э-э, что говорить, – махнул рукой Бережнов-старший, – время всё прояснит. Оставьте этот разговор на дальние времена. Мы еще к нему вернемся.
И всё же Степан Алексеевич не усидел дома, ушел в тайгу, чтобы кое-кого встретить и еще раз убедиться в своих догадках.
Заглянул в Глухой лог, где затаилась ради зимы банда Кузнецова. Кузнецов жаловался:
– Ушли мы от Тарабанова, провались он пропадом со своими идеями, со своей белой армией. Половину моих дезертиров перебили.
– А как жив ты, Евтих Хомин? – внутренне усмехнулся Бережнов.
– Чуть жив. Всё конфисковали красные. Гол как соко́л.
Хомин был уже не бурый, а сивый, даже грязно-сивый, как старый-престарый медведь. Кожа на нем висела, висел зипун, ссутулился, почернел и помрачнел.
– Где сыны-то?
– Все, как один, в партизанах. Евлампий создал из них взвод, вот и гоняют отца.
– Ты ладно погонял их в свое время, пришел их час. А как стара?
– Тоже с ними. Дожил! Все против меня.
– А как мои двурушники? – как бы между прочим, спросил Степан Бережнов.
– Спаси тя Христос, ладных ты змеенышей вскормил. На них только и молимся. Как только они успевают упредить нас? Но за каждое упреждение приходится платить, – за всех ответил Мартюшев. – Дорого платить. Но без них нас бы давно расхристали.
– Тарабанов где?
– Ушел в город, чтобы набрать новую банду. Еще тут Юханька под ногами крутится. Гад ползучий. Все наровит вышибить нас из этого лога. Летось воевал с вашими. Осенью чтой-то разругался с Шишкановым, воевал на нашей стороне. Словом, кто больше заплатит, тому он и друг. Тарабашка же платил ладно. Обещал ещё платить. Теснит нас Юханька, но в открытый бой пока не идет. Хунхуз, чего с него взять.
– Когда-то вы вместе хунхузили, – усмехнулся Бережнов.
– Да, были добрые времена. Ушли, – тяжело вздохнул Хомин, ничуть не стесняясь прошлого. – Может, снова вернутся? А, Алексеич?
– Думаю, что не вернутся. Вода, что протекла мимо, уже назад не возвращается.
– Что же нам делать? Ты ить умело ушел от драчки, как же нам быть?
– Ждать, когда для каждого из нас намылят петлю.
– И ты будешь ждать?
– От судьбы, как и от дьявола, не открутиться. И я буду ждать. Мне такое даже стало нравиться. Жду своего часа и похохатываю над собой: когда, мол, тот час придет? Привыкаю. А где Коваль, что-то о нем давно не слышно? Мой идейный анархист.
– Ушёл в город и будто в воду канул. Порвал с нашей бандой, мол, мы грабители, а он чистюля. Путаный человек: когда грабили, чтобы не сдохнуть с голоду – соглашался, а когда дело дошло до золотых монет – возмутился. Ну и хрен с ним. Одним недоумком меньше, – ответил Кузнецов, оглаживая тоже уже поседевшую бороду. Тайга, побеги, вечная тревога за живот свой состарили мужика.
– Куда сейчас? – спросил Бережнова Хомин.
– Пройдусь по тайге, народ посмотрю, себя покажу.
– Не вздумай кому сказать про нас! От Горянки головешек не оставим.
– Не бойтесь, если б было надо кому сказать, где вы, то мог сделать это еще с осени. Скоро придет ваше время, весна, а там и лето. Но его у вас, как и у меня, осталось маловато. Прощевайте!
Шишканов настороженно встретил Степана Бережнова. Зря старик не стал бы такую даль ноги бить. Знать, дело есть. Предложил сесть, спросил:
– Что за нужда привела тебя к нам?
– Да нужда-то есть, только не понять вам нашей нужды. Журавушку чуть не расстреляли, сына вне закона объявили. Зачем же так круто-то?
 
– А без крутости в нашем деле нельзя, Степан Алексеевич. Устин ушел и затаился, и это тогда, когда каждый человек нужен. Ушёл – значит, не наш; затаился, ждет своего часа.
– Лжа то! Устин устал от войны, счас оклемался и собирался к вам. А тут Журавушка принес весть, что Устин – человек вне закона. И сразу все рухнуло.
– Я верю Устину, но о его нечестности мне внушают многие. Да и я стал подозрительным, тоже внушили.
– Кто такой Никитин?
– Большой человек в партии, бывший каторжник, наш человек. Ссорился я с ним, сейчас дружнее стали. Скажи Устину, чтобы меньше бродил по тайге, мало ли что.
– А как Красильников и Селедкин – эти мои двурушники?
– Молодцы, разведчики отличные.
– А знаешь, кто упек тебя на каторгу?
– Знаю. Они рассказывали, как вы заставили их быть свидетелями. Многое рассказали, как вы, Степан Алексеевич, издевались над ними.
– Издевался? Эх, командир, плохо ты людей знаешь. Есть люди, как Устин, как Журавушка, которые могут делаться другими, но они всегда останутся честными, останутся людьми. А эти двое никогда не будут людьми. Они продадут тебя, меня, всю Россию, лишь бы за это лишнюю гривну получить. Одни рождаются для чести, эти же рождены для подлости. И они никогда не станут думать о чести, добре. Их ремесло – творить зло.
– Пока я не вижу причины, чтобы судить их за подлость.
– И не увидишь, командир: моя школа! Булавина убил Безродный, а судили тебя. Безродный же отдыхал на моей пасеке. Устина и Журавушку вы зря расчеловечили. Меня еще можно, я не был таким человеком. Но этих!.. Если Красильников и Селедкин скажут, что я водил на вас японцев и бандитов, то не удивляйтесь. Где Петьша и Арсё? С ними хотел бы поговорить.
– Ушли искать банду Кузнецова в Полыниху.
– Арсё-то верит, что Журавушка изменщик?
– По глазам вижу, что не верит, но молчит, никогда его не ругает.
– Расскажи, как там дела в России.
– Дела хорошие. Армия остановилась под Байкалом. Дальше не идет, чтобы не схватиться с японцами. Сил-то маловато пока. Был в Чугуевке Никитин, распинался, что не правы большевики из центра, не надо строить здесь буферное правительство, а надо гнать в три шеи японцев. Вообще, чем дальше, тем больше он мне кажется заполошным. Малейшая наша оплошка – и может случиться война с Японией. Японцы прекрасно понимают, что буфер – это для отвода глаз, чтобы создать во всем мире общественное мнение. Но тоже ничего сделать не могут. Поэтому затаилась и та, и другая сторона. Выжидаем, как ты выжидал, Степан Алексеевич.
– Пустое все это. Детские мечтишки.
– Нам надо добить Врангеля, осадить поляков, что грозят нам с запада, а уж потом будем говорить с японцами. Сейчас правительство ДВР во главе с Краснощековым, мне он тоже не нравится, сидит в Верхнеудинске. Атаман Семенов – в Чите. Много ли, мало ли, а у атамана Семенова тридцать пять тысяч штыков и японские дивизии на его стороне. Сила? Сила. Потому мы должны многое понимать. Это я рассказываю не для тебя, Алексеич, а для Устина, чтобы он еще и еще раз подумал.
– Он и без того думает, а что толку. Чужой, для всех чужой.
– Не встань у него на дороге Никитин, я бы предложил ему вступить в Красную армию. Нам надо пробить «читинскую пробку», открыть путь на Москву. Ко всему ещё мир бурлит. За нас японские рабочие и крестьяне, англичане, американцы, итальянцы. Даже среди японских солдат уже началось брожение. Есть случаи, когда солдаты отказываются выполнять приказы командиров, особенно в карательных делах. Люди стали понимать, что война затеяна не ради спасения России, а ради корысти богачей.
– Японцы больше сюда не заглядывают?
– Нет. Даже Тарабанов ушел. Но японцы стоят во всех наших городах. А это значит, что до мира далеко. Нас мучает эта неуловимая банда Кузнецова. Тоже рушит мир. Может быть, ты знаешь, где она? А, Степан Алексеевич?