Распутье

– Встать! Руки вверх! – закричал суетливый командир партизанского отряда.
Вскочили пленники, по привычке схватились за те места, где висели сабли, револьверы, устало опустили плечи. На конях, а без оружия. Кто они? Устин горько усмехнулся. В таком положении он еще не был. Хотя при нем сабля с золотым эфесом, раззолоченный револьвер, но обойма пуста. Расслабил тело. Поделом. Не надо было предавать своих.
– Беляки, гля, еще места, где были погоны, не выцвели. В распыл пустим! Бросили и ушли. Ясно, мол, моя хата с краю – я ничего не знаю. А что раньше творили, то забыли!
– Неможно так, надо ждать заглавного командира или комиссара, – заступился за пленных бородач. – Тогда и будем разговор вести.
– Хэ, а мы что, не командиры? В распыл, и баста. Эко крестов понацепляли. Сорвать, бросить в речку! – продолжал кричать и суетиться командир.
– А ты их добывал? – спросил Устин. – Нет? Тогда с чего же срывать-то? Я тебе их так отдам, ить там золото, серебро, всё когда могут сгодиться, хоть зубы золотые за наш помин вставишь.
– Погодите, ить это же Устин Бережнов! Это же герой «дикой дивизии», шляпы!
– А ты кто?
– Я бомбардир-наводчик, служил в одной батарее с Петром Лагутиным. Горченко моя фамилия. Это вы однова спасли нас от германцев. Да и вдругорядь спасли, ить вместе мотались по-за фронтом.
– Хватит балаболить, в распыл, и баста! Есть такой приказ, чего же мешкать, – выхватил револьвер командир.
– Да брысь ты! – рокотнул саженного роста Горченко, выбил револьвер, еще и под зад дал командиру. – Балаболка! Повоевал бы с ихнее, тогда бы шумел. Дай дураку оружие, он и почнет им махать, как ребенок ножом, альбо себе глаз выколет, альбо сестру зарежет. Ить на фронте ни часу не был, а туда же – берется судить людей. Побывал бы там, – махнул рукой Горченко на запад, – то по-другому бы судил люд. Сейчас к каждому человеку нужен тонкий подход, все измотались, до смертушки устали. Пошто без оружья-то?
– Сдали партизанам, они нас отпустили по домам. Да только зря, вижу, мы его сдали. Сейчас могло бы сгодиться.
– Без оружья сейчас человек, считай, гол. М-да.
– Навоевались досыта. Думали, что никто здесь не тронет, – чуть врал Устин. – Как там наши?
– У наших беда. Ворвался к нам Зоська Тарабанов, всех, кто за красных, кто за белых – согнал в один амбар, твой отец тоже там, теперь изгаляется, хлещет плетьми, пытает. Твоему отцу тоже мозга вправил, говорят, так избил, что еле жив. В Каменке больше чем полдеревни арестовал. Вот и мечутся сейчас Лагутин с Шишкановым, чтобы собрать народ да вызволить арестованных, дать бой Тарабанову. А тут народ охлял, трусит. В Яковлевке стоят японцы. Туго с оружием, молодежь, что при винтовках, разбежалась по тайге.
– Прав оказался Ширяев, что не пахать мне мирно землю, пока не будет мира на ней. Оружие бы нам, показали бы мы тому Тарабанову. Но где его взять? Черт!
– Немного же вы повоевали бы против Тарабанова, ежли у него за четыре сотни. Да все злющие, да все фронтовики. Насилуют, грабят, водку жрут.
– А ведь я признал тебя, Устин. Под Раздольным вы нас растрепали, сорок человек взяли в плен и всех в распыл, – надвинулся другой партизан.
– Да хватит вам старое вспоминать! В распыл, в распыл – будто мы того не делали и не делаем.
– Да не к тому я. То пустил в распыл Ширяев, а Бережнов взял да и отпустил нас на все четыре стороны. Оружье приказал побросать в речку. С тем и ушли.
– Это он готовил себе отход, – зашипел снова неудачник-командир.
– Ну, здоро́во, сват, – вышел вперед Макар Сонин, который прятался за спинами других партизан. – Я тоже помню тебя, как ты нас с Гадой трепанул в Забайкалье. Вот видишь, как: куда бы ты ни подался, везде тебя с обеих сторон помнят, одни по-доброму, другие по-злому.
– Здорово, Макар Алексеевич. Вот дела-а. Ты откуда? Как сюда добрался? Я, видишь, годами добирался. Ну вот, кажется, и добрался.
– Да уж вижу. Я тоже годами добирался, а пришел домой, меня тут же под ружье, снова под ружье. Американцы нас спасли из «эшелона смерти», некоторые из них подались к нам в партизаны. Попали в отряд Шевчука, тот пленил нас. Мериканцев тотчас же выгнал, мол, не нужны мне соглядатаи в отряде, не поверил, что они от души шли воевать против белых, нас токо подержал чуток, выяснил, кто и откуда, потом прогнал домой, мол, кто был с мериканцами, тот уже наполовину шпион. Вот и все. Отвоевался, так ты думал? А я думаю, что та война только началась. Тебе уже сказали, что и как дома. Тарабанов ошалел, мстит нашим за отца, за свое прошлое мстит.
 
– Ну а ты, Макар Алексеевич, что будешь делать с нами?
– За прошлое поставил бы к стенке, а сейчас и сам не пойму, где прошлое, а где настоящее, кому достанется будущее. Мир, держи руку! Если нашлось два разумных, то найдется и третий. Опустите, парни, оружье. Кто пал на колени, у того нет ножа. Верните золотое оружье есаулу, до этого, кажется, ты званья дослужился?
– Да. Будь злее, мог бы стать и генералом. В такую коловерть только и хватать чины, – спокойно усмехнулся Бережнов.
– Наши едут, сейчас все и рассудим.
По тропе трусило десяток всадников, хоть и отпустил бороду Шишканов, но Устин узнал его. Он был все в той же затрепанной шинелишке, хотя стояла жара. Кажется, стал чуть шире в плечах, лицо озабоченно-суровое, под глазами чернь. От забот, наверное.
– А-а, Устин! Вернулся блудный сын в отчий дом. Здорово! – подал жесткую руку. – Чей будешь-то? Вижу, наши вас взяли?
– Безоружных и младенец возьмет, – усмехнулся Устин. – А уж чьи мы, того и сами не знаем. От одного бережка оттолкнулись, а другой бережок не принял нас, вот и остались посередке.
– Где оружие?
– Шевченок отобрал. Шли к нему, но не принял.
– Дурак! А ведь вы с ним немало каши выхлебали. Не поверил?
– Да нет, он-то вроде и поверил, но не поверил большой начальник Никитин.
– Знаю я и этого дурохлёста. Не раз встречался и воевал с ним словесно. Таким же и остался: видит в людях только врагов, а там, где надо их видеть – отворачивается. Ну вот что, другой берег вас принял, надо спасать арестованных. Зря многие погибнут. Уберите ружья. Садись, казаки, ноги не казенные. Сейчас Петро приедет, всё и обговорим. Утонуть в этом омуте легко, тем более таким, как ты. Тарабанов стариков Лагутиных повесил, еще сколько засекет или повесит, то никто не знает. Душу свою зверскую, знамо, отведёт. Не разбирается, кто и чей – всех подряд. А ехал будто мобилизовывать наших в армию Колчака.
– Да что там Колчак! Колчак – уже пропетая песня. Может, еще с полгода продержится на нем корона Верховного Правителя. Кто только ту корону потом поднимет?
– Как там генерал Пепеляев? Я ведь одно время у него воевал.
– Работает под демократа, а сам вешает тех, кто против. У него с Колчаком разлад намечается. В некоторых частях бродят эсеровские и большевистские настроения. Как бы и часть чехов на их сторону не склонилась. Пепеляев пытается что-то предпринять. Да там уж, конечно, изменилась обстановка. Ты лучше расскажи, что представляет банда Тарабанова.
– Окопались в Каменке, подходу нет ниоткуда. Четыреста человек отряд, двадцать пулеметов. Сила немалая. Как ее брать, ума не приложу. Пойти на пулеметы, то всех посекут. Да еще в Яковлевке японцы стоят – тут всего километров семьдесят, сам знаешь.
– Хорошо, командир, корми моих ребят, думать будем.
Приехал Пётр Лагутин, обнял Устина, будто и не было размолвки, загудел:
– Вот тебя только здесь и не хватает, почти все собрались в общий котёл. Сказывай, что и как…
Командиры о чем-то долго спорили и совещались. Небольшими группами, а кто и в одиночку, разъезжались люди из лагеря. Скоро он опустел. Осталась малая охрана да командиры. Но скоро приехал начальник штаба Иван Шибалов. Шумно здоровался с друзьями, обнял Устина, хмыкнув, спросил:
– Вот и встретились. Ну а как присяга?
– Изопрела, как рубашка, – ответил Шибалову Устин. – Бога забыли, чёрта тоже, стоит ли думать о присяге? Высшие офицеры забыли ее, что уж о нас говорить. Только вот…