Мушкетерка

С горящими щеками я посмотрела на Жака в полумраке. Уходящий свет прорисовал на его лице резкие линии, которых там на самом деле не было.
— А ты что хотел сказать?
— Не желаешь ли присесть? — спросил он. Мы подошли к скамейке, с которой открывался вид на цветы.
Его лицо обрамляли мягкие, детские локоны, глаза были бледно-голубыми. В их глубине не таилось страсти, тихо тлеющей огнем. Но не было в них и жестокости. Ничего такого, что оттолкнуло бы меня. В его лице была доброта, хотя, возможно, я сама себя настроила так, чтобы ее увидеть. Он пригласил на танец девушку, от которой все отвернулись. Пусть мне недоступна любовь, мне будет достаточно и доброты. А доброта — это тоже в своем роде любовь.
— У меня что-то на лице?
— Нет! — заверила его я, пожалуй, чересчур громко.
— Хорошо. — Он прочистил горло. — Полагаю, тебе известно, зачем я здесь: я достиг того возраста, когда пора задуматься о поиске невесты. Моим родителям дали понять, что и ты уже задумываешься о браке.
Его фразы отдавали канцелярщиной. Но не каждому дано стать поэтом. Если он не говорит на языке любви, это не означает, что в нем напрочь отсутствует способность к этому чувству.
— Это правда. — Я помедлила, но он ничего не сказал. — Ты еще что-нибудь хочешь обсудить?
— О делах договариваются наши родители. — Он махнул рукой в сторону дома. — Что тут еще обсуждать.
— Что ж. — Я сглотнула, чтобы унять лихорадочное чувство, которое поднималось у меня в груди и стремилось выйти через горло. У него не было желания знакомиться со мной. Ему не было дела до того, что мне нравится, а что нет, есть ли во мне что-то, что он когда-нибудь сможет полюбить.
Именно тогда, в порыве отчаяния, желая быть где угодно, но только не здесь, я совершила ошибку. Не подумав, я сморгнула слезы и резко вскочила.
  
Глава третья
 
Черные лепестки распустились перед моим взором — куда более знакомые, чем любой цветок в саду, и куда более темные, чем сердцевина подсолнуха.
Передо мной возникло обеспокоенное лицо Жака, его пальцы слегка сжали мой локоть, усаживая меня на место. Однако мир вокруг меня продолжал бешено вращаться.
— Что-то не так? Мне позвать…
— Нет! — выкрикнула я, а потом попыталась натянуть на лицо самое любезное выражение, какое могла. — Нет, — повторила я, на этот раз мягче. — Не беспокойся.
— Н-не беспокоиться? — запинаясь, повторил он, переводя взгляд с меня на дом и обратно.
Я поджала пальцы на ногах. Это не слишком помогло унять головокружение, поскольку я уже сидела, но это действие было таким естественным и знакомым, что темный ужас, сжимавший мне грудь, начал понемногу отступать. Глубокий вдох, медленный выдох.
Когда мое зрение вновь сфокусировалось, я посмотрела на Жака. Мне хорошо удавалось скрывать боль. Всего-то и требовалось, что сжать зубы. Стиснуть кулаки так, чтобы ногти впились в ладони.
— Я думаю, надо позвать наших родителей, — сказал он.
— Прошу, не надо. Они ничего не смогут сделать.
Он впился в меня взглядом в подступившей темноте:
— Что ты имеешь в виду?
У меня уже было готово оправдание. Но я смотрела ему в глаза — скорее колодезная вода, чем синее небо. В глаза юноши, который подарил танец одинокой девушке, юноши, за которого я могла бы выйти замуж. Которого могла бы попытаться полюбить со временем.
— Иногда у меня кружится голова. Все не так уж страшно, — добавила я, заметив тревогу на его лице.
— Так ты… больна?
— Нет, — поспешно ответила я. — Со мной все хорошо, правда, я просто…
— Ты не обязана объяснять.
Я осеклась:
— Так ты… понимаешь?
Облегчение охватило меня всю — от макушки до кончиков пальцев ног.
— Разумеется. Давай я помогу тебе вернуться в дом.
Он подал мне руку, и я нерешительно потянулась к ней, мои пальцы наткнулись на его рукав — темно-синяя ткань, почти черная в сумерках. Он не дрогнул.
Я снова попыталась заглянуть ему в глаза. Но тени слишком сгустились, так что мне оставалось лишь представлять себе то, что я могла бы в них найти. При таких условиях его глаза могли сказать мне все, что мне хотелось услышать.
 
— Таня! — Когда мы вошли, мама проводила нас в гостиную. — Ты показала месье Жаку наш сад?
— Он очарователен, мадам.
Жак подвел меня к кушетке с набивным рисунком в виде роз, переплетающихся стеблей, в бледно-розовых и светло-зеленых оттенках.
— Ты пришла в себя? — спросил он. Я кивнула. — Еще раз спасибо за экскурсию по саду. — Он повернулся к маме: — Мадам, не будете ли вы так добры сказать, где мои родители?
— Я попросила мужа проводить их в салон. Он находится в передней части особняка.
Как будто мы живем в огромной усадьбе, а не в простом деревенском доме. Едва Жак скрылся из виду, она подскочила ко мне и стала поправлять одну из заколок у меня в волосах.
— Почему он спросил, пришла ли ты в себя? У тебя был приступ головокружения?
— Все нормально.
— Он заметил? Сказал что-нибудь? — В ее голосе прорезалась истерическая нотка.
Я не знала, что отвечать, поэтому просто повторила:
— Все нормально!
Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться:
— Что случилось?
Выражение маминого лица менялось по мере того, как я пересказывала подробности нашей прогулки с Жаком и пыталась унять ее тревогу, стараясь при этом не оглядываться через плечо в страхе, что сейчас войдут Шомоны.
— Надеюсь, ты не рассказала ему, что с тобой уже давно такое происходит, — выдавила она.
— Он знает лишь, что иногда у меня кружится голова. Он сказал, что все понимает.
— Сказал, что все понимает? — переспросила она, чеканя каждое слово.
— Ну… да.
Мама издала сердитый отрывистый смешок:
— Он — сказал — что — все — понимает? Таня, как он может понять? Как это вообще возможно?
Глаза налились жгучими слезами, я съежилась на кушетке.
— А что еще я могла сказать или сделать? Maman, прошу тебя, — взмолилась я, протягивая к ней руки. Когда мы в последний раз прикасались друг к другу, не считая тех моментов, когда у меня подгибались ноги и ей приходилось меня поддерживать? Когда она в последний раз брала меня за руку не потому, что я нуждалась в помощи?
— Что у вас тут происходит? — Папа неспешно вошел в дверь и резко остановился, увидев нас: маму, которая вся была как натянутая струна, и меня, мечтающую о том, чтобы сбежать в конюшню к шпагам и спрятаться там от всех. По моим щекам скатилось несколько слезинок. Я его разочаровала. Трусиха, побоявшаяся встретиться с неодобрением.
— Где Шомоны? — спросила мать.
— Мальчик захотел переговорить с родителями, так что я оставил их одних. До чего напыщенная у него мамаша. — Он подмигнул мне. — Если хочешь знать мое мнение, она довольно неприятная.
— Томá!
— Да в чем дело, ma chère?
— Он знает, Томá.
— Кто и что знает?
Мама не успела ответить. Едва отец умолк, дверь открылась. Это был Жак. Я встала, ухватившись рукой за спинку кушетки, чтобы удержать равновесие. Я должна была доказать ему, что я нормальная. Убедить его, что покрасневшее от слез лицо — это просто здоровый румянец.
— Мадам. Месье. Мадемуазель, — нараспев произнес Жак.
— Месье, мы думали, что вы удалились в салон побеседовать с вашими родителями, — проговорила мама.
— Моя мать попросила дать ей минутку собраться. Ей кажется, что мы уже слишком задержались.
— Но выезжать ночью опасно! — возразила мама. — Вам нужно отдохнуть. Мы рассчитывали, что вы останетесь на одну, а может, даже на две ночи.
— При всем уважении это было до того, как… — Жак остановился и бросил взгляд на меня.
— Советую вам быть осторожнее с формулировками, месье. — Взгляд отца сделался острым, как клинок.
Жак вздернул подбородок:
— Уверяю вас, месье, я не хотел проявить неуважение.
Мама дернула папу за руку и пробормотала что-то о том, чтобы найти месье и мадам Шомон, после чего потащила его за собой в направлении салона. Она была так взволнована, что даже не подумала о том, что оставляет нас наедине.