Мушкетерка

— Портия хотела сказать, — пояснила Арья, — что мы соболезнуем твоей утрате. Мы даже представить не можем, что ты переживаешь.
«И правда, не можете», — едва не ответила я. Но в серых глазах Арьи я не заметила и следа угрозы или жалости. Они не были полны чего-то, но не были и пусты.
— Обсудим это позже. — Мадам де Тревиль взялась за дверную ручку. — Уверена, что ты сумеешь держать себя в руках, — обратилась она ко мне.
Мне хотелось кричать. Хотелось броситься за ней, заставить ее рассказать все, что ей известно. У меня было столько желаний. Я постаралась проглотить их, и они камнем легли в желудке.
Все было как в историях о жизни при дворе, которые рассказывал мне отец: все эти аристократы, придворные партии, интриги и пороки. Все это было игрой. Мадам де Тревиль контролировала каждый наш шаг. Как мне увязать в своей голове образ женщины, которая требует почтения и отпускает язвительные комментарии, и той, что попросила племянника разработать блочный механизм и поверила, что у него получится? Которая решила, что это поможет мне? Что я окажусь достойной этого?
Даже если я стала пешкой, подчиняющейся чьей-то воле, я должна быть сильной. Папа хотел видеть меня сильной.
И мне предстоит сделать много ходов.
  
Глава двенадцатая
 
— Красный будет смотреться замечательно, особенно с твоими темными волосами и глазами. — Теа болтала ногами, сидя в моей новой комнате на втором этаже. Она была в три раза больше спальни дома и неизмеримо роскошнее: бордовые шторы, темные деревянные панели на стенах, резной туалетный столик и плотные гобелены. На закрытых ставнями подоконниках расположились начищенные до блеска серебряные канделябры.
Без Портии и Арьи поблизости Теа вела себя гораздо спокойнее. Она была самой младшей в этом трио — точнее, уже в квартете. Ей еще не исполнилось шестнадцати, и она была полна нервической энергии, которая вся уходила на то, чтобы вписаться в компанию, произвести впечатление.
Когда мы работали с портным, она была еще тише. Ее брови сошлись на переносице, когда она принялась обсуждать с ним покрой платья, чтобы оставить под юбками место для фехтовальных панталон, ничем не выдав себя, сделать рукава достаточно просторными, чтобы можно было размахивать шпагой, и нашить на них побольше оборок и кружев, скрывающих мускулистые руки. С лифом ничего поделать было нельзя — я едва не расплакалась, услышав о корсете, хотя Теа вполголоса утешала меня, что он не так уж плох и она поколдует над моим, так что я смогу в нем дышать и двигаться. Разумеется, при этом корсет потеряет весь свой смысл, но жаловаться я не собиралась. Из-за головокружений мне требовалось как можно больше воздуха. Позади зеркала, завешенного тафтой и кружевом, мадам де Тревиль сговаривалась с портным об оплате. Наряды для трех девушек на бальный сезон стоили дорого — для четырех же и вовсе запредельно. И хотя Мазарини выделял ей некоторое финансирование на накладные расходы, мадам де Тревиль явно стремилась сократить издержки.
Когда портной ушел и нас отпустили с миром, а Теа получила приказ отвести меня в мою новую комнату, она заняла место мадам де Тревиль у блочного механизма. Пока я поднималась, она вводила меня в курс дела, и правда об этом месте раскрывалась для меня, как лепестки цветка, распускающегося только ночью. Красивого, но весьма необычного. Именно такой, по всей видимости, должна была стать наша жизнь в качестве «Мушкетерок Луны».
Мадам де Тревиль обучала еще нескольких дочерей парижской аристократии, но они жили не с нами и ничего не знали о нашей миссии. Таким образом, хоть она и проводила с ними менее часа в неделю за уроками этикета и танцев, она обеспечивала нам приглашения на светские мероприятия от их родителей, занимавших высокое положение при дворе и объявивших себя ее покровителями. Мадам де Тревиль, в свою очередь, укрепляла собственную репутацию и тем самым расширяла наши возможности, что было важно, поскольку одна из наших фамилий не имела флера авторитета и престижа. А именно моя. Остальные девушки принадлежали к парижской знати. Их семьи были достаточно важны, чтобы обладать некоторой властью, но не настолько заметны, чтобы привлекать внимание к нашей работе.
 
— А тебе не кажется странным, — спросила я, — принимать ухаживания от кавалеров, на чье предложение ты никогда не ответишь согласием?
Теа вздрогнула. Я взвизгнула, потому что при этом мое сиденье резко поехало вниз, и я далеко не сразу сумела остановиться, вцепившись дрожащими пальцами в веревку.
— Ох, Таня, прости! — воскликнула она. — Я еще не успела привыкнуть к этой штуковине. — Сердце отчаянно билось в груди, пока я добиралась до верхней площадки. — Если честно, так далеко я пока не загадывала, — сказала Теа как ни в чем не бывало, словно секунду назад я не была близка к тому, чтобы разбиться насмерть. — Полагаю, что, как только мы достигнем возраста, в котором больше не сможем приносить прежней пользы, мы сможем выбрать кого-то из оставшихся ухажеров, если захотим, — или будем как-то иначе помогать мадам де Тревиль и Ордену…
Передо мной встало обеспокоенное лицо матери, которая снова принялась внушать мне, что я должна найти мужа, пока не стало слишком поздно. Когда Орден сочтет меня бесполезной — случись это завтра или спустя несколько десятилетий, — что со мной станет?
— Кроме того, — продолжила Теа, когда мы вышли в коридор, — мадам де Тревиль предпочитает, чтобы мы оставались недосягаемыми. По ее словам, она хочет, чтобы мужчины не только желали нас, но и боялись. Хотя на каждую из нас у нее свои планы: у каждой свои сильные и слабые стороны. Арья такая отстраненная, ее объекты готовы на все ради малейшего знака внимания. У нее отлично получается работать с болтунами — они просто не могут остановиться и в конце концов нечаянно выдают что-то важное. И она прекрасно умеет подслушивать: она может услышать, как на оживленном перекрестке упала на землю булавка. Она занимается у мадам де Тревиль с марта, и порой мне кажется, что я никогда ее не нагоню. Хотела бы я быть столь же полезной! — вздохнула Теа. — Или, к примеру, Портия — она любого очарует. Настоящий хамелеон! Но она привлекает к себе столько внимания, что обычно не получает заданий, для которых нужно тайно проникнуть куда-то, смешавшись с толпой. Пожалуй, все же она не хамелеон, потому что хамелеон как раз может спрятаться у всех на виду…
— А ты? — спросила я.
Теа моргнула, тряхнув головой.
— Я? Мне кажется, я глупая. Легкомысленная. Обычно я привлекаю тех, кому нравятся девушки намного моложе, ну, ты понимаешь… мужчин постарше, — шепотом пояснила она.
— Какой кошмар!
— Я могу за себя постоять, — возразила она с жаром, качнув локонами. — Может, я невелика ростом и молода, но я в состоянии защитить себя. Я знаю, чтó люди видят, глядя на меня, но я доказываю, что они ошибаются, — каждый день. — Нахмурившись, я снова открыла рот. Ее речь… но она не дала мне вставить ни слова, улыбнувшись и повернув в замке ключ, который дала ей мадам де Тревиль. — Если тебе доведется танцевать с виконтом де Комбором, приглядись к его левой руке.
Меня одолел приступ головокружения. Теа терпеливо ждала, пока я отдыхала, прислонившись к стене.
— Теа, а почему ты не…
— Не расспрашиваю тебя о твоем состоянии? Я подумала, что если ты захочешь об этом поговорить, то сама расскажешь. Ты не рассказала. Так что я не стала спрашивать! Мадам де Тревиль объяснила нам основное про твою болезнь и головокружения. В других обстоятельствах я завалила бы тебя вопросами — не знаю, заметила ли ты, но я от природы довольно любопытна, — но я не хотела, чтобы ты почувствовала себя как-то не так в первый же день. Ты бы видела Анри, когда он пытался объяснить нам принцип работы подъемника! Арья донимала его вопросами, Портия дразнила! Он боится ее до смерти, бедняга, с того самого дня, как она приехала. Однажды мы были в классе, и она приняла его за чужака, который вломился в дом, — налетела на него, пригвоздила к полу и продержала так, пока мадам де Тревиль не вернулась к обеду! Кажется, поначалу Портия пыталась его соблазнить, но вышло не очень-то, так что она обратилась к грубой силе. Однако он очень мил: он меня слушает, ну или, по крайней мере, позволяет мне говорить с ним и не жалуется. Порой я думаю, что люди ведь именно это чаще всего и делают, когда утверждают, что слушают меня. Разве не странно: зачем уверять, что ты слушаешь, если это на самом деле не так? Я ведь не один из объектов, на которых мы пытаемся произвести впечатление!