Мушкетерка
В душной темноте экипажа я перенеслась назад в тот вечер, когда папа при мерцающем свете свечей рассказывал мне истории о Фронде — долгой антиправительственной смуте, которая бушевала в Париже и закончилась всего два года назад. Это были истории об обмане, трусости, жадности, и в них то и дело звучало имя Конде. Мама обычно противилась этим рассказам. Мне было одиннадцать, и она считала, что я слишком мала, чтобы узнавать то, о чем его прежние сослуживцы писали в своих письмах, но отец был непреклонен в своем убеждении, что это лучший способ объяснить мне, за что он боролся. В его глазах Конде был худшим из людей. Некогда верный подданный, совращенный с пути алчностью и похотью, которые могла унять лишь власть над всей Францией, он хотел использовать монархическую систему в своих корыстных целях. Полная противоположность мушкетерам. По крайней мере, тем, которых знал мой отец. Мушкетеры моего отца защищали короля, чтобы защитить саму Францию. Они стремились помешать иностранным заговорщикам залить кровью этот город. Такие люди, как папа, понимали, что смена власти принесет смерть тысячам невинных. Такие люди, как папа, готовы были защищать тех, кто нуждался в защите.
Это были мушкетеры, которых, как он мне сказал, больше нет.
Вид зданий прервал мои размышления о Конде. Сначала показались небольшие домики — жилища простого люда и конюшни. Какой-то мужчина продавал жареные каштаны, и молодой парень выхватил у него из-под носа пакетик и припустил прочь, а продавец бросился за ним. После началась толкотня особняков и магазинов, чьи крыши тянулись к небу. Мешанина из камня, дерева, кровельного сланца.
Стоило нам свернуть с узкой, извилистой улочки на широкий бульвар, как пространство раздвинулось и задышало. Особенно когда мы въехали в Ле Маре — район, часто всплывавший в отцовских историях. Излюбленный квартал местной знати. Каждый особняк, каждая городская резиденция купались в свете бесчисленных уличных фонарей. Булыжную мостовую оформляли декоративные деревья, изогнутые и выстриженные в самых причудливых формах: грифон, норовящий схватить прохожего, феникс, возрождающийся из пепла листвы.
Здесь было менее людно, но на дорожках прогуливалось больше стражников, в чьих ножнах сверкали клинки. В тени деревьев было не разглядеть, носят ли они голубые плащи мушкетеров. Когда я была маленькой, папа укутывал меня в свой плащ — он ниспадал на пол, как придворное платье. Его подол был испачкан кровью после того случая, когда я споткнулась и выбила себе передний зуб — и сразу же вскочила на ноги, потому что так поступают настоящие мушкетеры. Так поступают и девочки, которые еще ничего не знают о головокружениях, о постоянной усталости, о зыбком и неустойчивом мире.
Сквозь пелену слез я наблюдала за кучкой гвардейцев, собравшихся вместе. Один из них громко расхохотался, а другой навалился на него.
Я отдернула голову, прежде чем они заметили, как я на них таращусь. Почти все они были пьяны. И в самом деле, не те мушкетеры, которыми гордился мой отец.
Еще через несколько минут движение экипажа замедлилось.
— Вы приехали, мадемуазель. — Кучер крякнул, опуская мой сундук на ступени крыльца. — Мне пора. Вас ведь кто-нибудь встретит? — Я кивнула. — Вот и замечательно. Я бы не хотел, чтобы вы остались здесь совсем одна.
Я резко развернулась на каблуках:
— Разве этот район небезопасен?
— О, мадемуазель, вам нечего бояться. Просто бродить по улицам Парижа ночью одной — не самое мудрое решение. Особенно для такой, как вы.
— Не понимаю, о чем вы.
— Разве?
Я повернулась лицом к своему новому дому. Академия благородных девиц. Небольшой особнячок по меркам Ле Маре, дорожки обрамлены изумрудной травой. Окна — с настоящими стеклами! — были расположены в шахматном порядке, по два на первом и втором этажах. Что ж, как и следовало ожидать: окна на уровне глаз застеклены и украшены шторами, тогда как окна второго этажа закрыты снаружи ставнями. Наверное, у мадам де Тревиль хватило средств застеклить только первый этаж, но зачем об этом знать всему Ле Маре?
С другой стороны, если верить тому, что моя мать узнала из местных сплетен, местная аристократия доверяла мадам де Тревиль будущее своих дочерей. Из папиных рассказов о том, что ему довелось пережить в Париже, и о его коротком знакомстве с маминым отцом я знала, что снобизм дворян уступает только их стремлению снискать расположение королевской семьи. Он говорил, что после Фронды те аристократы, что не отправились в изгнание сразу, все равно чувствовали себя на тонком льду. Они боялись потерять свои титулы, положение при дворе и отчаянно желали вернуться к прежней светской жизни, предавались гедонизму и старались отвлечь себя балами, ухаживаниями и матримониальными планами.
Становилось все темнее, воздух сделался влажным, как мокрый платок, но никто так и не появился. Экипаж давно уехал, растворившись в наступивших сумерках.
А что, если кучер привез меня не туда? Что, если он специально доставил меня по неверному адресу? Что, если он сговорился с убийцей и поднес ему меня на блюдечке?
Хотя лучше уж это, чем школа мадам де Тревиль. От убийцы я по крайней мере смогу защититься с помощью шпаги.
Сделав глубокий вдох, я поднялась на две ступеньки. Отрывисто постучала в дверь. Тишина. По привычке я протянула руку в сторону и вздрогнула от неожиданности, когда мои пальцы ухватились за перила из кованого железа.
Еще один глубокий вдох, еще одно тук-тук-тук.
— Прошу прощения! Есть кто дома?
Улица была пуста, но меня не покидало чувство, что чей-то взгляд сверлит мне затылок.
Наконец послышался отчетливый звук шагов, и дверь открылась. Сквозь проем наружу пролился теплый свет.
— Bonsoir! Добрый вечер! — Женщина, стоявшая за порогом, вытирала руки о юбку.
— Добрый вечер, мадам де Тревиль, — поздоровалась я, пытаясь сморгнуть пятна, которые пошли перед глазами от яркого света. Придерживаясь за перила, я начала опасный маневр реверанса.
Однако женщина, рассмеявшись, только отмахнулась от моей попытки и прижала руку к груди.
— Ну что вы! Господь всемогущий, нет, конечно! Меня зовут Жанна, я прихожу убираться в доме, по крайней мере на первом этаже. — Неверно истолковав выражение моего лица, она добавила: — Знаю-знаю, в таких больших особняках, как этот, обычно есть постоянная прислуга… Полагаю, вы наша новая ученица. Какая честь учиться у мадам! Ваши родители, должно быть, очень гордятся вами.
— Merci. Благодарю. Вы очень любезны.
— Моя дорогая, — сказала она, буквально источая сострадание, — не волнуйтесь. Мадам де Тревиль еще ни разу не ошиблась в своем выборе. Другие мадемуазель — самые совершенные юные создания, которых я только встречала. Их приглашают на каждый бал, каждый званый вечер — по крайней мере, на важные.
Я нервно сглотнула и выдавила улыбку.
— На самом деле, — добавила она, — девушки и мадам сейчас как раз на балу. Входите. Анри отнесет ваш сундук в комнату.
Я поколебалась.
— Входите же! Вы ведь не хотите простудиться, стоя на холоде? Представляю, каково это — заболеть аккурат к началу сезона! Мадемуазель, вам нехорошо? — заволновалась она, услышав мой хриплый смешок.
— Нет, я в полном порядке. — Мой голос дрогнул.
И вот я уже перешагиваю порог, и меня охватывает теплый свет.
Глава девятая
— Ну вот, так-то лучше, — сказала Жанна. — Похоже, осень уже на исходе, и зима в нашем чудесном городе наступит пораньше, да?
Я не считала этот город своим, он не принадлежал мне и не казался родным и знакомым, как Люпьяк, так что молча кивнула.
Она подошла к арочному проему. За ним изгибался узкий коридор, в котором эхом отдавался звон кастрюль и сковородок.
— Анри, помоги нам с сундуком, пожалуйста!
Ответа я не услышала, в отличие от нее: она громко и от души рассмеялась.
— Дурачок! У тебя нет никаких причин избегать девушек. Ты просто даешь Портии чересчур много поводов дразнить тебя. Так они решат, что ты их боишься! А теперь, — она повернулась ко мне, — идем со мной.