Танцующие в темноте

Первое, что я почувствовала, войдя внутрь, это запах заплесневелой сырости и холод, от которого по коже побежали мурашки. Хотя на улице ярко светило солнце, я ничего не видела. За дверью я нащупала выключатель и повернула его. Сердце у меня упало. Комната оказалась забита мебелью, и на каждом пятачке свободного места стояли фигурки, вазочки и прочие украшения. В комнате громоздились два буфета, один очень старый и поистине гигантский, высотой футов в шесть, не меньше, с выдвижными ящичками вверху. Второй более современный, но столь же огромный. Под окном стоял сундук, покрытый красной бахромчатой шалью и красивой кружевной салфеткой. Сверху на них была водружена ваза, полная искусственных шелковых цветов: маки. Я потрогала их. Поразительно! Их как будто подбирали в тон шали. Пожалуй, я и сама так сделала бы.
Я медленно прошлась по комнате, которая тянулась вдоль всего дома. Примерно посередине в стену были вделаны две массивные балки, поддерживающие столь же массивную дверную перемычку, сплошь черные, украшенные мелкими латунными бляшками. В облицованном зеленой плиткой камине притаилась древняя газовая горелка, а по обе стороны от нее высились серванты и шкафы. Я открыла дверку одного из них. Все полки были битком забиты: одежда, посуда, книги, постельное белье, какие-то украшения в коробках…
— Я не справлюсь сама, — вслух произнесла я. Я понятия не имела, с чего начинать, и, похоже, мне понадобится еще добрая сотня коробок кроме тех, что я принесла с собой.
Окно в дальнем конце комнаты выходило в крошечный дворик, который располагался на одном уровне с задней частью квартиры. Там стояли деревянная скамейка, стол и подставка для цветов с чахлыми анютиными глазками. Стена оказалась розовой, почти того же оттенка, что и моя гостиная — еще одно свидетельство того, что вкусы у нас с тетушкой Фло совпадали. Женщина сверху сказала, что я похожа на Фло, и мне вдруг захотелось найти какую-нибудь ее фотографию.
Я обернулась и снова осмотрела комнату. На этот раз мне показалось, что она не лишена своеобразного очарования. По отдельности вещи не соответствовали друг другу, но вместе создавали недурной ансамбль. В комнате стоял большой обитый коричневым плюшем диван и парное к нему кресло, спинка и подлокотники которого украшали вязаные подстилки. Тетушка Фло явно испытывала предубеждение против свободного пространства. На нескольких маленьких столиках красовались фотографии, все в окружении вазочек с шелковыми цветами. Пол был покрыт линолеумом, имитирующим красно-синюю плитку, а перед камином лежал лоскутный ковер ручной работы. Рядом с вполне современным музыкальным центром, под дымчатой крышкой которого виднелась пластинка, стоял телевизор с большим экраном.
Если бы только не холод! На полке над камином я обнаружила коробок спичек. Я зажгла одну, просунула ее между прутьями к горелке и повернула ручку. Раздался хлопок, с ревом вспыхнуло пламя, перешедшее затем в ровное горение.
Я протянула к огню руки, чтобы согреться, и вспомнила, что собиралась поискать фотографию Фло. Спустя некоторое время я снова принялась бродить по комнате, пока наконец нашла несколько штук на прислоненном к стене столике с раздвижными ножками и откидной крышкой. Около дюжины фотографий стояли по обе стороны стеклянного кувшина с анемонами.
Первая представляла собой цветной снимок двух женщин, стоящих, похоже, на рыночной площади. Я узнала Фло, ведь я видела ее на похоронах тети Салли. Несмотря на преклонный возраст, было заметно, что в молодости Фло была хорошенькой. Она улыбалась в объектив спокойной милой улыбкой. Волосы женщины рядом с нею, одетой в шубку из шкуры леопарда и черные краги, отливали неестественно рыжим цветом. Я перевернула фотографию. Надпись на обороте гласила: «Я и Бел в Блэкпул-Лайтс, октябрь 1993 г.»
Нашлась здесь и свадебная фотография тети Салли времен войны, такую же я видела у бабушки. Невеста в полосатом костюме и белой фетровой шляпе смахивала на персонаж из журнала «Гайз энд Доллз». Еще одно свадебное фото: на нем двое в военной форме. Несмотря на грубое одеяние, женщина казалась поразительно красивой. На обороте было написано: «Свадьба Бел и Боба, декабрь 1940 г.» Должно быть, Фло и Бел дружили всю жизнь.
 
Я нашла еще две свадебные фотографии Бел: «Свадьба Бел и Айвора, 1945 г.», снятая, вероятно, за границей, как мне показалось, и «Свадьба Бел и Эдварда, 1974 г.», на которой рядом с обаятельной и эффектной Бел стоял пожилой мужчина немощного и болезненного вида. Наконец, я держала в руках фотографию юной Фло — снимок уже начал желтеть по краям. На заднем плане виднелась какая-то жалкая развалюха, над дверью которой красовалась вывеска «Прачечная Фрица». Мужчина в темном костюме и очках с проволочными дужками — Фриц? — стоял в окружении шестерых женщин в фартуках и с тюрбанами на головах. Узнать среди них Фло не составляло труда, потому что мы с ней действительно были очень похожи, если не считать того, что она улыбалась так, как я не улыбалась никогда в жизни. Фло выглядела на свои неполные восемнадцать лет и, казалось, лучилась счастьем — оно светилось в ее глазах, в ямочках на щеках и в лукавой улыбке ее чудных губ.
Я поставила фотографию в серебряной рамочке на стол и вздохнула. Более полувека разделяло мою двоюродную бабушку, сфотографированную в Блэкпуле, и ту женщину, которая стояла перед «Прачечной Фрица», тем не менее годы не смогли изменить выражения ее лица.
Я отвернулась, чтобы заняться делом, ради которого пришла сюда, как вдруг на глаза мне попался студийный, сделанный в коричневых тонах портрет женщины с ребенком на руках. В чертах ее сурового, но привлекательного лица проглядывало что-то знакомое. Дети всегда были для меня загадкой, так что возраста малыша я определить не могла, — просто мальчишка в старомодном детском матросском костюмчике, — но он был очаровательный! Я перевернула снимок и прочла на обороте: «Эльза Камерон с Норманом (крестником Марты) в его первый день рождения, май 1939 г.».
 Этот ребенок — мой отец!Егомать умерла задолго до моего рождения.
Я бросила фотографию лицом на стол. Меня снова затрясло. Только я собралась снова присесть на корточки перед огнем, как увидела на серванте бутылку шерри, по всей видимости, недавно открытую. Мои натянутые как струна нервы нуждались в успокоении. На полке внизу, где я рассчитывала найти стаканы, я обнаружила еще пять бутылок шерри, а рядом на деревянной подставке висело несколько фужеров. Я налила себе фужер, выпила, наполнила снова, подошла к дивану и опустилась на подушки. Голова у меня шла кругом. Как могло случиться, что из такого очаровательного ребенка вырос такой монстр?
Шерри быстро оказало свое действие, и напряжение начало потихоньку отпускать меня. В средней подушке нашлась удобная вмятина, в которой я и устроилась со всем возможным комфортом. Вероятно, Фло любила сидеть именно на этом месте. Снаружи иногда доносился шум проезжавших машин, я слышала, как на площади играют дети. Мимо шли люди, их каблуки стучали по тротуару, но через маленькое окошко рядом с дверью я видела только их ноги, от колен и ниже.
Я поставила пустой стакан и мгновенно уснула.
Когда я проснулась, была уже почти половина пятого. Глаза у меня жгло, как огнем, что я приписала воздействию шерри, хотя оно не показалось мне особенно невкусным. Я бы отдала все на свете за чашку чая или кофе, но вспомнила, что еще не видела ни кухни, ни спальни.
С трудом поднявшись на ноги, я заковыляла к двери в задней части комнаты, открыв которую, я попала в маленький внутренний холл с кафельным полом и еще двумя дверями, по правую и левую руку. Последняя вела в маленькую спартанскую кухоньку с глубокой фарфоровой раковиной, плитой, превосходившей возрастом даже ту, которая стояла у матери, и микроволновую печь с цифровым управлением. Холодильника не было. В подвесном шкафчике кроме нескольких пачек печенья обнаружился кофе и, к моему облегчению, кувшинчик со сливками. Я положила по чайной ложечке того и другого в разрисованную цветами кружку и поставила ее в микроволновку нагреваться.