Танцующие в темноте

— Мне будет не хватать твоих сообщений, — расплакалась я. — Честно, мам, я не обманываю. — Внезапно я почувствовала, что в моей жизни возникла ужасающая пустота.
— Я по-прежнему могу звонить и оставлять сообщения, — хихикнула она.
— Да, но это будет совсем другое, потому что тебя не будет поблизости.
Труди хмурилась, как будто тоже пыталась представить себе неожиданно изменившееся будущее.
— Мелани и Джейк пропадут без своей бабушки, — наконец произнесла она, чуть не плача.
— У них по-прежнему будет дедушка, — уверенно произнесла мать. У нее за спиной Труди скорчила гримасу при мысли о том, что ей все так же придется привозить своих детей в Киркби, даже если матери там уже не будет.
— Я найду себе работу на полный рабочий день, — говорила мать, — сниму комнату недалеко от клиники и смогу видеться с Алисон каждый день.
— Это решительный шаг, мам, — сказала Труди. — В твоем возрасте тебе будет нелегко найти работу, а комната в Оксфорде может стоить целое состояние.
— Тогда я буду жить на пособие, или как это сейчас называется, — невозмутимо заявила мать. — Я никогда не требовала ничего для себя, зато всегда платила по своим счетам. — Она лучезарно улыбнулась нам. — Теперь, когда я поговорила с вами, мне стало намного легче. Имейте в виду: отцу ни слова.
Труди передернуло.
— Не хотела бы я оказаться на твоем месте, когда ты расскажешь ему обо всем. Может быть, ты хочешь, чтобы мы с Колином были рядом и оказали тебе, так сказать, моральную поддержку, а?
— Мне не нужна моральная поддержка, дорогая. Я прямо выскажу ему все, и даже если это ему не понравится, ему придется проглотить это. В конце концов, это случится еще не скоро.
— Бабушка, — пропела Мелани за забором.
— Я здесь, хорошая моя. — Мать с трудом поднялась, столкнув недовольного Скотти на землю.
— Дедушка говорит, что он хочет чаю.
— Скажи дедушке, чтобы он сам его приготовил, — коротко ответила Труди.
— Нет, нет, Мелани, не нужно этого делать. — Ветка с шипами расцарапала ей щеку до крови, когда она поспешно протискивалась сквозь дыру в изгороди.
Труди многозначительно посмотрела на меня.
— Интересно, она действительно сделает это?
Когда бабушка открыла дверь, я вспомнила фотоснимок Фло, сделанный в Блэкпуле, ее красивое лицо и приятную улыбку. Возраст не пощадил Марту Колквитт, в отличие от сестры. Я не помню, чтобы бабушка когда-нибудь улыбалась или выглядела молодой. Ее лицо навсегда застыло в хмурой гримасе, а строгие очки с толстыми стеклами в черной оправе скрывали неодобрительное, недружелюбное выражение глаз. Ее единственным украшением оставались волосы — густые и серебристые, которые она укладывала аккуратными волнами под тонкой, почти невидимой сеточкой.
— А, это ты, — кисло приветствовала она меня. — Входи. У меня вполне могло и не быть внуков, раз я их почти не вижу. — Я последовала за ней в безупречно чистую комнату, где пахло смесью сигаретного дыма, дезинфектанта и мерзко воняющей мази, которую она втирала в пораженное ревматизмом плечо.
— Ну, вот я и пришла, — весело произнесла я.
Я бы приходила чаще, по крайней мере, думала, что приходила бы, если бы мне оказывали более теплый прием, но даже моя добродушная мать считала визит к бабушке суровым испытанием, еженедельно принося ей продукты только из чувства долга.
Телевизор рядом с камином работал, но звук был отключен. Бабушка выключила его совсем.
— Сейчас совершенно нечего смотреть, одна дрянь.
Я опустилась в чересчур мягкое кресло.
— Мама просила напомнить тебе, что позже будет старый фильм, который наверняка тебе понравится. Это мюзикл с Берил Грейбл.
— Бетти Грейбл, — раздраженно поправила бабушка. По своим умственным способностям она превосходила многих людей вдвое моложе ее, а память на имена и лица была у нее поистине феноменальной. — Может быть, и посмотрю, там видно будет. Все зависит от того, как долго ты у меня пробудешь. Хочешь чашку чаю?
— Да, пожалуйста, — вежливо ответила я.
Бабушка скрылась в кухне, а я подошла к окну. Я жила в этой квартире до трех лет, и вид с пятого этажа был одним из тех немногих образов, которые я отчетливо помнила. Вряд ли его можно назвать величественным: супермаркет, протестантская церковь, длинные ряды домов из красного кирпича, вдалеке намек на поля, несколько деревьев. Но все-таки этот вид день ото дня менялся. Небо никогда не оставалось тем же, и мне всегда попадались на глаза дерево или здание, которые я не видела раньше. Во всяком случае, лучше такой вид, чем вообще никакого, хотя бабушка всегда отгораживалась от мира толстыми, украшенными тесьмой и кружевом шторами, а ведь заглянуть в окно можно было разве что из пролетающего вертолета.
 
Занавески были чуть-чуть отдернуты: бабушка выглядывала наружу, что помимо посещений мессы по воскресеньям оставалось ее единственным занятием: она выглядывала в окно, смотрела телевизор и курила — в пепельнице по-прежнему было полно окурков. Каждый день, должно быть, казался ей бесконечным.
Я задернула занавеску и вернулась на свое место. Господи, как угнетающе на меня действовала эта обстановка. В комнате было намного темнее, чем в подвале Фло.
— Не помню, ты пьешь чай с сахаром?
Бабушка вошла в комнату, держа в руках две чашки китайского фарфора, в уголке рта у нее дымилась сигарета. Сегодня утром она ходила к мессе, поэтому на ней была строгая шерстяная кофта и юбка, хотя мама рассказывала, что обычно она предпочитает сидеть дома в халате. Друзей у бабушки не было, ей никто не звонил, так к чему ей наряжаться?
— Без сахара, пожалуйста.
— Твоя мать забыла купить мне мое любимое печенье с инжиром. Принесла только средства, улучшающие пищеварение.
Бедная мама никогда не могла купить то, что нужно.
— Спасибо, я не хочу печенья.
Я аккуратно отпила глоток чая, изо всех сил стараясь, чтобы пепел, плавающий на поверхности, не попал в рот.
Стену над буфетом украшали фотографии в одинаковых дешевых пластиковых рамках: дедушка Колквитт, умерший давным-давно, добродушный мужчина с буйной растительностью на лице, всевозможные свадебные церемонии, включая мою и Труди, множество снимков, на которых были изображены дети Камеронов в школе — счастливые лица с широкими лживыми улыбками.
— В квартире Фло есть фотография моего отца, еще ребенком, вместе с матерью — моей второй бабушкой, — сказала я. Дома редко упоминали его родителей. Я знала только, что его отец был моряком, а мать умерла, когда отцу исполнилось двадцать.
— Вот как? Твоя вторая бабушка, Эльза, была моей лучшей подругой. — Тонкие желтые губы слегка дрогнули. — Как там вообще, в квартире Фло?
— Хорошо. — Я улыбнулась. — Вчера я нашла там счета за газ, датированные тысяча девятьсот сорок первым годом. — По крайней мере, это свидетельствовало о том, что я предприняла какие-то усилия навести там порядок.
— Она въехала туда в тысяча девятьсот сороковом, — сообщила бабушка. — В ноябре. — Голос ее был на удивление мягким, если учесть, что говорила она о своем заклятом враге. — Перед самым Рождеством. И только много позже мать узнала, что миссис Фриц уехала в Ирландию, оставив ее одну-одинешеньку в этом большом доме.
— Фриц? — Фамилия показалась мне знакомой.
— Мистеру Фрицу принадлежала прачечная, в которой она работала. Во время войны его поместили в лагерь для перемещенных лиц.
— Там есть снимок Фло на фоне прачечной. — В припадке щедрости я спросила: «Хочешь, я отведу тебя туда?» Фло перевернулась бы в могиле, если бы узнала, но бабушка выглядела такой несчастной.
— В прачечную? — Сморщенная челюсть отвисла от удивления. — Да ее снесли сто лет назад, девочка.
— Я имела в виду квартиру Фло. Я сейчас еду туда, там нужно кое-что сделать, — добродетельно сказала я. — Я отвезу тебя домой на автомобиле.
Бабушка категорически покачала головой.
— В Токстет я ни за что не поеду. Там убили человека всего лишь на прошлой неделе, закололи ножом прямо на тротуаре. Теперь даже в центре города небезопасно. У женщины, которая ходит со мной в церковь, сорвали с шеи золотую цепочку, когда она шла по предместью Сент-Джон. С ней едва не случился сердечный приступ. — Она посмотрела на меня испуганными глазами. — Мы живем в ужасном мире, Миллисент.