Танцующие в темноте

— Я не буду больше читать, папочка, обещаю.
И я действительно перестала читать, на долгое время. Учительница терялась в догадках, почему печатные слова перестали интересовать ее лучшую ученицу.
— Должно быть, на тебя что-то нашло, — вздыхала она.
Вероятно, истерические всхлипы Труди заставили его остановиться, а может быть, он просто устал. Этого я никогда не узнаю. Я все еще стояла на коленях, уткнувшись лицом в простыни, когда услышала, что он спускается вниз, и это были для меня самые благословенные звуки.
— Спасибо тебе, Господи! — выдохнула я.
Я освободилась из объятий Джеймса и зашагала по песку. Сердце у меня билось, как птица в клетке, а ноги дрожали. Мои туфли захлебывались пенным прибоем, но я не обращала на него внимания.
Джеймс догнал меня и схватил за руку.
— Дорогая, что случилось? Что ты только что сказала? «Спасибо тебе, Господи», — за что?
— Ни за что. — Оказывается, я говорила вслух.
— Ты вся дрожишь. Как это ни за что? — Он грустно смотрел на меня. — Почему ты все от меня скрываешь?
— Потому что есть вещи, знать которые тебе незачем.
— Если мы поженимся, то мы должны знать друг о друге все.
Я закрыла уши ладонями, чтобы не слышать его — не слышать вообще ничего, — и закричала:
— Кто сказал, что мы поженимся? Я не говорила. Когда ты затронул эту тему в прошлое воскресенье, я ответила, что нам лучше поговорить об этом в другой раз. И я не имела в виду, что этот «раз» наступит так быстро, всего через несколько дней.
— Дорогая, у тебя промокли ноги. — Прежде чем я успела сообразить, что происходит, он подхватил меня на руки и перенес на сухой песок. Он присел рядом со мной на корточки и начал снимать с меня мокрые туфли. — Мы с тобой запутались, Милли, — сказал он.
— У тебя все было в полном порядке, когда мы встретились. Если теперь ты запутался, то в этом, получается, виновата я.
Он погладил меня по голове.
— Так оно и есть, наверное. Вы сводите меня с ума, Милли Камерон.
Прижавшись к нему, я отдыхала. Может, это не такая уж плохая идея — выйти за него замуж, хотя мне придется крепко подумать, прежде чем решиться завести детей. С ним так хорошо, так спокойно и легко. Но ведь трудно сыскать мужа милее Гэри, с которым я умирала от тоски, да и отец, вероятно, был нежным, как весенний дождь, когда ухаживал за мамой.
Джеймс явно обиделся, когда на следующий день я потребовала, чтобы он ушел сразу же после ленча.
— Я думал, что мы проведем воскресенье вместе, — с несчастным видом произнес он.
Но я стояла на своем.
— Я убираю квартиру своей тетушки. Я говорила тебе об этом, помнишь? Сегодня у меня единственный свободный день.
— Почему я не могу поехать с тобой? — умоляюще спросил он. — Я мог бы помочь. Я могу выносить вещи и укладывать их в машину. Кроме того, женщине небезопасно находиться одной в таком месте. Ведь площадь Уильяма находится в квартале красных фонарей, если не ошибаюсь?
— Не говори глупостей, — решительно отрезала я. Я с нетерпением ждала момента, когда я снова окажусь в квартире Фло, и мне вовсе не нужна была компания. В пятницу вечером позвонила мать и предложила приехать и помочь, когда освободится, — она работала в газетном киоске с утра и до обеда. — Я могу приехать в город на автобусе, и ты встретишь меня на остановке и дашь мне ключ, а уходя я оставлю его у той женщины сверху. Если я успею вернуться домой до прихода твоего отца, он никогда не узнает, что я была там.
— Все в порядке, мам, — уверила я ее. — Я и сама справлюсь. — У меня было такое чувство, что квартира принадлежит мне.
— Ты уверена, дорогая? В прошлое воскресенье у меня сложилось впечатление, что ты хотела, чтобы тебя оставили в покое.
— Не знаю, откуда ты это взяла, — невинно ответила я. — Я ничего не имею против.
После ухода Джеймса я надела джинсы и трикотажную рубашку и уже причесывалась, когда зазвонил телефон. Я не стала поднимать трубку, а через несколько секунд раздался щелчок — включился автоответчик. Звонила мать. Я опустилась на свой не совсем белый диван и стала слушать высокий хныкающий голос.
 
— Миллисент, это мама. Твоего папочки и Деклана нет дома. Ты меня слышишь, дорогая? Я звоню, чтобы сказать тебе, что вчера я получила письмо от благотворительного фонда, которому принадлежит дом Алисон. Они могут держать ее там только до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать. В следующем апреле ее переведут в приют для взрослых, в Оксфорде. Это очень далеко, дорогая. Я не осмелилась показать письмо твоему папочке, — ты знаешь, как он относится к Алисон, — и я нигде не могу найти атлас…
Мать все говорила и говорила, как будто нашла в лице автоответчика благодарного слушателя. Вслушиваясь в ее голос и слова, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Мать до самозабвения любила свою младшую дочь. Те небольшие суммы денег, которые ей удавалось сэкономить на домашних расходах, она тратила на маленькие подарки для Алисон и не прекращала убиваться по своей потерянной дочери. Мне было страшно даже представить, каково ей будет, если Алисон переведут в такое место, куда она не сможет приезжать каждую неделю.
Ах, если бы я могла с такой же легкостью порвать со своей семьей, как я порвала с Гэри! Если бы я только могла развестись с ними и больше никогда их не видеть! Слезы ручьем лились по моим щекам, я больше не могла выносить страданий матери. Спотыкаясь, я нетвердым шагом прошла через комнату и подняла трубку:
— Мама! — Но она уже отключилась. У меня не хватило ни сил, ни мужества перезвонить ей.
Закрыв дверь квартирки Фло, я вздохнула с облегчением. Мне казалось, будто я вернулась домой. На коврике перед дверью валялись несколько писем. Зажигая огонь, я быстро пробежала их глазами, затем включила лампу и прошла в кухню, чтобы вскипятить чайник. Ничего стоящего; реклама, анкета какого-то рыночного исследования, напоминание об уплате за кабельное телевидение. Я отложила их в сторону и приготовила себе чай. Я принесла одноразовые чайные пакетики, свежее молоко и бутерброды. Положив пакетик в чашку, чтобы чай настоялся, я вернулась в гостиную и устроилась на диване.
Через несколько минут я встала и поставила пластинку Фло. Зазвучал голос Бинга Кросби, и у меня на душе стало легко и спокойно. Вырезки из газет, повествующие о погибшей субмарине, «Тетисе», все еще лежали на кофейном столике. Я намеревалась расспросить кого-нибудь о них, но единственным достаточно пожилым человеком, которого я знала, была бабушка.
Почти целый час я вдыхала умиротворяющую атмосферу комнаты, а из моего тела уходило напряжение. Я бы с радостью осталась здесь навсегда. Спустя некоторое время я нашла в себе силы встать и принялась бродить по комнате, заглядывая в буфеты и выдвигая ящики. Фло только на первый взгляд казалась аккуратисткой. В одном ящике серванта лежали сваленные как попало перчатки, в другом — шарфы в страшном беспорядке. Еще в одном были мотки бечевки, старые шнурки, добрая дюжина штепсельных вилок и стопка просроченных облигаций, скрепленных ржавым зажимом.
Зачем-то мне понадобилось разобрать шнурки, и я с головой ушла в работу, распутывая узлы и подбирая пары. И вдруг раздался стук в дверь. Я решила, что это Чармиан, и пошла открывать. Снаружи стояла пожилая женщина, очень худая, с огромной копной волос неестественного красно-коричневого цвета и все еще привлекательным, хотя и изрезанным морщинами, лицом. Поверх лилового мохерового джемпера на ней был жакет из искусственной кожи леопарда и черные гетры. Она с кем-то разговаривала.
— Ты что, не можешь надеть жакет или что-нибудь в этом роде? — сердито спросила она. Послышался приглушенный ответ, который я не разобрала, после чего женщина сказала: — Твои дела пойдут еще хуже, если ты схватишь воспаление легких. — Она повернулась ко мне с печальной улыбкой, обнажая чрезмерно большие вставные зубы. — Эта чертовка Фиона! У нее платье без рукавов, которое едва прикрывает задницу. В такую погоду она загнется. Привет, дорогуша.