Месяц Аркашон
Следующий вечер я вновь провел в баре в той же компании, и когда все уже раскланивались спать, Пухлая Попка позвала меня прогуляться по берегу. Меня, в общем, что уговаривать: я к морю и ветру завсегда. Мы разулись и побрели по мокрому вязкому песку. У линии прибоя Попка прижалась ко мне — старательно, как боксерская груша, затем поцеловала в губы и полезла рукой в штаны. Потом протянула мне презерватив, встала не торопясь раком, лицом к морю, спустила широкие брюки. Я пристроился сзади и включил однообразное движение. Я входил-выходил тупо, как поршень, в стабильном неспешном ритме: ритме набегающих волн. Попка сопровождала каждый такт глухим выразительным стоном, и стон растворялся в бормотании океана. Я чувствовал в теле спокойную силу, и подумал в этот момент, что справлюсь со своим заданием.
По ходу дела я вспомнил, как в детстве впервые трахался на свежем воздухе. Мне было лет 16, я провожал одноклассницу с дискотеки. Я вообразил, что мне удастся остаться у нее ночевать, и предвкушал, как буду расстегивать пуговицы на сарафане, словно на клавишных играть (с юности ценил я в этих делах неспешность и основательность), но у парадного выяснилось, что дома у девчонки родители. Собственно, где бы им еще быть, но я, непонятно уж с каких щей, предполагал обратное. Наверное, морда моя стала очень кислой. Девчонка спросила: «А ты…. хотел?» «А то!» — честно ответил я. «Ну давай по-быстрому», — вздохнула девчонка, повернулась к стене, нагнулась, проворно задрала сарафан и стянула трусы. Семяизвержение произошло практически мгновенно, через минуту я уже курил в одиночестве на скамейке и приходил в себя.
Когда я кончил в Пухлой Попке, она стащила с меня гандон, быстро обсосала залупу, обслюнявила щеку и была такова. Как сдачу сдала с сотни евро.
Перед сном я открываю в постели Библию. Проглядываю абзац-другой, стараясь не вдумываться в смысл слов, гашу ночник и засыпаю. Мне снится шум волн.
Идеальный Самец родился в июне 1965 года в родовитом богатом семействе. Старые деньги, куча недвижимости в Бордо и Аркашоне, промышленность в Тулузе, акции везде. Сначала учился на медика в Геттингене, в чем один из журналистов усмотрел венский комплекс, желание выступить поперек батьки, который искренне недоумевал, как можно уезжать так далеко и заниматься чем-то кроме циркуляции денег. Статус-кво себя ждать не заставил: Самец скоро перебрался на экономический факультет, который и закончил со всевозможными отличиями, вернулся в семью, занимался пиаром фирмы, а несколько лет назад принял управление капиталом и всячески его приумножил.
Парень имел, короче, полный погреб капусты и отключился в 34 года. Это неправильно. Может быть, есть высшая справедливость в том, что Вдова теперь изводит капитал на продление жизни его души: пусть и в моем сильно не идеальном теле.
Газетные вырезки о Самце пестрели превосходными степенями. Общественная деятельность, депутатство на местности, филантропия. Самец — сначала в качестве начальника соответствующего подразделения, а потом и в качестве босса — отстегивал веером: близнецам-футболистам из Сенегала, один из которых потом стал чемпионом мира в составе Франции, краеведческому музею в Бордо, а также самой Дюне, которая что-то стала сползать неправильно после бурных дождей, и срочно требовались франки на укрепление национального достояния. Ровно через год после трагической гибели (и даже в ее ознаменование) Идеальному Самцу присвоено звание почетного гражданина города. Отцу оно тоже присваивалось — во времена, близкие к незапамятным.
Но это вырезала и сохранила Вдова. Разумеется, она дала мне только публикации, выставляющие мужа в лучшем свете. На ее месте так поступил бы каждый. Желая поймать ее на обмане или хотя бы недоговоренности, я двинулся в библиотеку при мэрии листать подшивки местной прессы. Меня охватил азарт. Мне казалось, что я вступил с Хозяйкой в схватку за душу Идеального Самца.
В библиотеке я легко нарыл и недружественные материалы. В частности, один листок на протяжении двух недель чуть не в каждом номере намекал — день ото дня откровеннее, — будто Самец озабочен здоровьем Дюны потому, что не прочь прибрать ее со временем к рукам. Типа окружить колючей проволокой, поставить снайперов на вышках и драть деньги за панорамные закаты над Бискайским заливом. Но из этих статеек высоко торчали заячьи уши заказа; боюсь, владелец газеты сам облизывался на лакомую Дюну.
Но наезды были скорее исключением. Общий образ мало отличался от сусальной подборки жены. Зачем мочить рыбку, которая мечет золотую икру? Зато я обратил внимание, что практически на всех фото светской хроники рядом с Идеальным Самцом блистает Женщина-кенгуру. И не то что она его затмевает: нет, он тоже весьма эффектен, Всем-самцам-самец, но вот Он оглядывается на Нее, и мне чудится его вопрос: ты мною довольна? Как она говорила? «Мне иногда нравилось играть в холодность и неприступность». Похоже, что вовсе не иногда.
— Его безупречная репутация заслуженно справедлива. Благороднейший молодой человек! — так отозвалась о Хозяине старушка в фиолетовых буклях, заведующая библиотекой. — Горожане его обожали! Отца его высоко ценили, но побаивались. Он много делал для общественного блага, но человеком был замкнутым и суровым. А сын такой открытый, веселый! Всех по имени называл… А вас как величают? Я ответил.
— Вы, получается, не местный?
— Я живу в Париже.
— Вы в каком отеле остановились? Многие принадлежали ему…
— Я живу на вилле «Эдельвейс». Меня пригласила в гости Женщина-с-большими-ногами.
— Удивительно! — воскликнули Фиолетовые Букли. Глазки их тут же сделались маленькими и колючими и вперились в меня, как обойные гвоздики. — Шустрая вдовушка, решительно завладевшая капиталом…
— Вы не первый человек, кому она не слишком по душе, — заметил я. — Я-то ее почти не знаю. У нас общие дела насчет Мужа.
— Удивительно! Послушайте моего совета: не узнавайте ее слишком близко. Или у вас уже начался роман?
Какие они тут все, в Аркашоне, тактичные. Я рассмеялся.
— Ну что вы! Просто дела. А почему вы не советуете узнавать ее хорошо?
— Она вампир, — сообщила старушка так просто, будто сказала «у нее изумрудные глаза».
— Вампир?
— Да-да. Энергетический вампир. Достаточно распространенное явление: садится один человек другому на шею и сосет, сосет. Ни на шаг от него не отходила. На приемы, в казино — всюду стерегла. Ему и невдомек, что она просто прилипчивая пиявка. Чистый наивный мальчик — он принимал свой плен за высокое чувство. А сам временами тускнел, чах… — Старушка говорила об Идеальном Самце с несколько странной мечтательностью, с какой о молодости говорят. — А вас, пардон, какие связывают с ним дела?
— Я пишу книгу о французских меценатах второй половины 20 века.
— Минувшего века! — воскликнула бабуся. — Как торжественно звучит! Мы счастливчики Божьи, нам довелось встретить двадцать первый век, Третье Тысячелетие! В молодости я не смела и грезить, что Господь сочтет меня достойной Миллениума… Но время шло, и чем ближе, тем чаще думала я: а вдруг? а если? а ведь совершенно не исключено! И я дала завет: если доживу, непременно изменю что-нибудь в своей жизни.
— И что же вы изменили?
— Я стараюсь научиться всегда засыпать на спине. В моем возрасте это, поверьте, непросто. Но Бог дает мне силы, и я делаю успехи. Меня, — Букли понизили голос до заговорщицкого шепота, — в Миллениум в самую полночь фейерверком ошпарило! Шрам на руке остался. Я думаю, это знак.
И Говорливая Библиотекарша подняла к моим глазам сухую кисть: я едва носом не уткнулся в аккуратную запятую шрамика. И добавила еще, что теперь загадала дожить до 2040-го года. Потому что когда-то родилась на свет именно в 20:40. Часы на руке Библиотекарши были пыльно-серебряные, пожилые — под стать владелице.
— А мне не понравился Миллениум, — признался я. — Слишком все грандиозно, пафосно. Праздники, мне кажется, дело интимное.
— Господь с вами, мсье! Ведь это был первый Миллениум! Тысячу лет назад его не отмечали. Человечество нравственно еще не созрело… Но через тысячу лет непременно будут отмечать вновь и вспомнят добрым словом нас, Свидетелей Первого.