"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

— Люся! — сказал дед. — Ну что ты как эта! Не дергайся!
— Не переживайте, Людмила Владимировна, всё отлично получилось! Вы же видели!
— Ну а всё-таки лучше бы мне перед публикацией показали, это было бы культурно… — не-е-е-ет, свою бабушку я знал очень хорошо, и такую ошибку никогда бы не совершил.
Она у меня была перфекционистка, и запросто призвала бы всех членов хора обратно, и лично выгладила бы всем рубашки и сделала прически, и сказала бы, как правильно открывать рот, а потом заняла бы идеальную позу и предложила бы мне сделать триста или четыреста снимков, а потом выбрала бы один или два, в которых нужно было бы еще подретушировать то и заменить голову вон тому. Осип Викторович тоже это знал, и потому мы в два голоса убедили ее, что всё получилось прекрасно.
— А то, Гера, заходи после демонстрации, по сто грамм? Ко мне брат с Украины приехал, посидим по-людски…
— Всё бы тебе по сто грамм, Осип! Фу! — сказала моя молодая бабушка и демонстративно удефилировала вперед, с гордо поднятой головой.
Молодой дед развел руками, усмехнулся, демонстрируя золотой зуб, и догнал ее, напевая своё вечное:
— Люся-Люся, я боюся, что в тебя я улюблюся…
— Ой, отцепись, нечистая сила! — отмахнулась его супруга с артистизмом, достойным примадонны всех больших и малых театров. 
Но было видно, что ей приятно.
***
Анатольич вдруг затормозил, свернул к обочине, а потом глубоко вдохнул и спросил:
— Называя вещи своими именами: Гера, ты какого хера Ариночку не приласкал? Ты дебил? Это чисто между нами, я никому и никогда. Но ответа требую.
Я, честно говоря, от такого вопроса малость охренел. А потому просто смотрел на него и думал — как быть? С одной стороны, Сивоконь мне боевой товарищ и верный напарник, а с другой — не пошел бы он в жопу?
— Ты просто пойми меня правильно: я такое твое поведение расцениваю как урон чести всему нашему мужскому полу! Такая во всех отношениях приятная женщина проявляет к тебе все возможные и невозможные знаки внимания, ищет к тебе подход и так и эдак, потом вы запираетесь в кабинете, а потом она зареванная. Кажется мне, Гера, что ты большой дурак. Не утешить даму в трудный час — это большой грех для любого гусара! — он в правду так думал. 
Но я-то так не думал! И гусаром никогда не был.
— Смотри, Анатольич, объясняю один раз. И больше прошу ко мне с такими разговорами не подходить, иначе обида смертельная. Навязывать свою позицию я не собираюсь, знаешь — вы такие, мы другие… Но ты сам первый начал.
— Давай уже, бухти, — он, похоже, действительно переживал за Езерскую, может быть даже и сам ее надоумил брать быка за рога.
То есть Белозора за жабры. Я был почти уверен, что так дело и обстояло. Юрий Анатольич после ухода Рубана на повышение оказался в редакции самым взрослым, и как-то решил, что познал дзен и понял, кому и что будет лучше по жизни. Есть такой грешок у старшего поколения. Поэтому — пришлось разъяснять:
— Так вот. Был… Будет… Черт побери. Итак! Есть у меня дядя. Был молодой, красивый, теперь — просто молодой. Когда вернулся из армии, познакомился с девушкой. Неплохой, симпатичной, лёгкого характера. И стал с ней жить. Она ему яичницу с помидорами жарила, засыпала и просыпалась рядом. Так пожили месяца три, она его любила без памяти, он ее — нет. Удобно было им вместе. А потом он получил комнату, съехал, отношения стали сходить на нет — это он так думал. И нашел он ту самую, единственную и неповторимую, на которой решил жениться. И женился. 
— Ну, и что? — пока не врубался Анатольич.
— А то, что та, первая, к нему под окна приходила и кричала — «Стёпа, я тебя люблю! Я не могу жить без тебя!» И на деревья залезала, и в окна заглядывала. А у него супруга — беременная! 
— Дурная баба…
— Так нормальной сразу казалась. Легкой. Яичницу с помидорами жарила. Приласкал он ее, утешил, понимаешь. 
— За..упа! — глубокомысленно проговорил Сивоконь. — Как-то не по-людски получилось.
— Вот это самое слово, — сказал я. — По мне — с такими вещами не шутят. У одного хламидии через пять лет обнаруживаются, у другого — дети на стороне, у третьего — вот такая дурная баба на деревья лазит и орёт.
 
— Так это… Волков бояться в лес не ходить! Кто не рискует — тот не пьет шампанского!
— Пф-ф-ф-ф-ф! — сказал я. — Я не люблю шампанское. Понимаешь, Анатольич, я такой человек, что если мне нравится, например, полусладкое красное виноградное, то я без всяких проблем буду пить только его. И плевал я на шампанское. Ну вот такой вот мой характер. Люблю я плацкартом ездить — и буду ездить, нахрен мне то СВ? 
— А разнообразие?
— Да ну, какое разнообразие? Женщина — это что, сорт колбасы? 
— А что, я бы, к примеру, сортов пятьдесят колбасы не отказался попробовать, — задумался Анатольич. А потом повернул ключ в замке зажигания: — Ладно… Так бы и сказал, что у тебя есть другая баба. А то развел мне тут… Яичница, вино, колбаса… Поехали что ли пожрем, а? На Болоте вроде как пельменную открыли новую!
В животе предательски заурчало.
— Ну, в пельменную так в пельменную! А открыто там?
— Я там повариху знаю одну, ух! В общем — для меня там всегда открыто!
Вот уж точно — вы такие, мы другие…
***
Пельменная оказалась приличной. Мы взяли по пиву, по две порции пельменей и стакан со сметаной. Ели стоя, за высокими деревянными столиками на ножках из сваренных металлических труб. 
Анатольич степенно помогал себе хлебом, жевал со вкусом, утираясь и крякая от удовольствия. Кончики его ушей двигались в такт усилиям челюстей. Я же просто глотал пельмешки один за другим, набивая брюхо теплой и приятной пищей, за что был удостоен неодобрительного взгляда старого водилы. Он-то был тем еще эпикурейцем, можно даже сказать — гедонистом!
Тучи начали сгущаться как-то неожиданно. Знаете, как бывает? Сначала в стекло ударил голубь, потом разносчица споткнулась и уронила поднос с тремя тарелками, дальше на кассе какая-то тощая тётка стала вопить дурным голосом, что ее обсчитали…
— Юрий Анатольич, кажется надо валить отсюда, — сказал я, когда в дверь между ног какого-то нерасторопного дядечки втиснулась маленькая черно-белая псинка и принялась носиться по залу, создавая суету и заставляя запинаться посетителей сего заведения.
— Кажется, да… А нет, Гера. Поздно! Мы не успели.
Я сразу не понял, куда он смотрит. А потом проследил за его взглядом и удивился.
— Анатольич, это не за мной. Не моя весовая категория.
— За мной это, Гера… За мной.
Три абсолютно блатных мужичка возрастом от сорока до шестидесяти кучковались у входа, злобно зыркая из-под козырьков кепок.
— А в чем дело-то? Я вас в беде точно не оставлю, но знать бы хотелось…
— Да я как бы это сказать… Роги наставил Ушатому.
Кто такой Ушатый — было понятно сразу. Ухи… То есть — уши у него были выдающимися, оттопыренными. Но забавно это не выглядело — весь он был такой сердитый и опасный, что просто ужас один. Поперлись же мы за каким-то чертом на Болото… Как будто кроме этих пельменей в городе кушать нечего!
Ушатый поманил пальцем Анатольича, а тот скрутил внушительную дулю и показал ему.
Тот скривился, и вышел на улицу вместе со своими оруженосцами. 
Вдруг из-за прилавка показалось конопатое и симпатичное лицо молодой еще, лет сорока женщины.
— Юра! — громко, на весь зал прошептала она, и Анатольич тут же рванул к ней.
Это, видимо, и была та самая повариха. Может быть она и являлась причиной всей ситуации?
Они о чем-то пошушукались, а потом Сивоконь махнул мне рукой, и мы побежали через кухню прочь. Тут был сквозной проход через хозяйственные помещения, прямо на улицу, и мы имели неплохие шансы скрыться, но Ушатый оставил дозорного на стрёме — щуплого мужчинку в кирзовых сапогах.
Соглядатай курил сидя на корточках у заборчика и из сетки-рябицы.
— Полундра-а-а!!! — заорал он, завидев, что мы пытаемся ретироваться.