"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

Народ воспринял это по-своему — они подумали, что я закончил изображать из себя Адольфа Алоизовича, и потому все захлопали. Первым ударил в ладоши, конечно, Шестипалый. Мне даже показалось, что он специально выпустил меня, чтобы отвлечь пленум от чего-то действительно важного, от какой-то новости, которая и вправду может изменить положение вещей в белорусской советской журналистике... Это всё было как-то связано с моими экзальтированными речами — совершенно точно! Но как именно?
По пути со сцены меня перехватил Петр Петрович и зашипел в самое ухо:
— Какого хрена ты про убийцу заикнулся?! Совсем того? Хорошо, хоть маньяком не обозвал... Пойдем уже, Цицерон!
И с какого это перепуга я — Цицерон-то?
  
Глава 13, в которой появляется какая-то бодяга
 
Я лежал на кровати и обо мне заботилась самая чудесная девушка в мире. Тася в одной тоненькой маечке и каких-то легкомысленных спортивных шортиках мазала мои боевые шрамы неким странным снадобьем, а я пытался ее ухватить за мелькающие в поле моего зрения приятные на вид и на ощупь округлости.
— Гера! Уймись! — смеялась она, — Двадцать минут лежи спокойно, потом смоем с тебя средство и нанесем новую порцию — на спину.
— Чем ты меня вообще лечишь, о прекрасное дитя севера? Что за бодягу ты втираешь в тело бедного Геры Белозора?
Девушка звонко расхохоталась:
— Ты не поверишь...
— В смысле? Я видел, как ты смешивала какой-то мутный порошочек с кипяченой водой и надевала резиновые перчатки — между прочим, жуткий дефицит! И натирала этим меня. Во что я должен не поверить? От тебя, о лилия моего сердца, я приму даже чашу с цикутой, но всё-таки повторю свой вопрос: что за бодяга...
— Она и есть! — в глазах Таси плясали чертики.
— В каком смысле? — я даже отвлекся от ее прелестей, которые будоражили воображение под невесомой маечкой, — Кто — она?
— Так бадяга! Пресноводная губка семейства кремниевых! Потрясающая штука при гематомах — это каждый спортсмен знает. В несколько раз ускоряет регенерацию, снимает отеки... Механизм действия такой: там есть спикулы — это такие иголочки кремнезема, они оказывают местное раздражающее действие, капилляры расширяются — и вуаля! А еще — белок спонгин а также кинин, гистамин, простагландин... Регенерирует кожа, разглаживаются морщинки, уходят пигментные пятна... Главное — не злоупотреблять.
— Так что — бадяга не такая уж и бодяга? И как правильно — через "о" или через "а"? — удивился я.
Наконец Тася сжалилась надо мной и наклонилась, и поцеловала, и стало совсем не важно — какая там должна быть буква.
Вообще — это было прекрасно.
После пленума Союза Журналистов Петр Петрович отвез меня в Раубичи, отдал на поруки Таисии и взял с нее обещание никуда меня не выпускать за пределы комплекса. По каким-то своим каналам он выбил для меня печатную машинку во временное пользование — и мне доставили ее прямо в номер. Мол — пиши давай! Портативная "Москва" в чемоданчике только по сравнению с моим чудовищным "Ундервудом" могла считаться компактной и мобильной. Пять килограмм — тоже не шутки.
Номер в гостинице выделили быстро — не рядом с Тасиным, на этаж выше, но — вполне приличный. Советский полулюкс, я бы сказал. Заплатить пришлось из своего кармана, но скорость организации поражала... Хотя чего это я? Гостиничный комплекс этот жил-поживал под эгидой общества "Динамо", а значит — слова замначальника Минского УГРО тут кое-чего стоили! Тем более, судя по довольной роже Привалова-старшего, после дела о маньяке и свержения с пьедестала Солдатовича его ждали плюшки и раздача слонов.
А меня ждали несколько дней безмятежного отдыха в лучшей компании из возможных. Как оказалось, моя прекрасная валькирия имела еще и военно-учетную специальность медсестры, что вкупе с познаниями в реабилитации спортсменов делало Тасю просто незаменимым компаньоном. Правда, мои поползновения в эротическом плане наткнулись на препятствие вполне однозначного свойства:
 
— Нужно подождать пару дней, — сказала она, и это была та самая ситуация, когда настаивать не стоило, — Да и ты восстановишься. Ты свою попу видел? Нет? Хочешь — второе зеркало принесу — полюбуешься? В гроб краше кладут!
— До свадьбы заживет! — отмахнулся я.
— Свадьбы? — улыбнулась она, — Опять ты за своё! Давай, я тебе напрямую скажу: Гера, я тебя люблю, но замуж пока не пойду. Ну, подумай сам — ты переедешь в Минск? Или у нас будет гостевой брак? А какой тогда смысл? Ради штампа в паспорте или чтоб налог холостяцкий не платить? Или ты боишься, что пришьют аморалку?
Вот это рассуждения... Я даже в осадок выпал и позволил ей губкой стереть с себя снадобье, перевернуть на живот и обработать уже спину и бедра. Там были даже не синяки — чернюки!
— Бедненький... — вздохнула она, а потом снова продолжила рассуждать: — Так что, ты внял гласу рассудка, суженый? Ты не думай — у меня кроме тебя никого нет и не будет. Но выходить за тебя замуж и жить врозь я не собираюсь. Если уж замуж — тогда замуж. А так — я свободная женщина, и я свободно выбираю тебя, чудила ты мой ненаглядный. А дальше уж тебе решать — то ли мы с тобой по выходным за ручки гуляем по парку Челюскинцев, то ли, когда ты заканчиваешь дела в Дубровице, то переезжаешь и начинаешь новые дела, уже здесь! Если у тебя, конечно, нет других планов на жизнь с другими женщинами...
И ткнула меня пальцем в ребра. Я принялся извиваться и дергаться, пытаясь облегчить свою участь — но тщетно.
— У тебя до лета время на «подумать». Я буду постепенно перебираться сюда, я уже всё решила. Но окончательно — только после Олимпиады-80. Дождешься?
Тут уж я точно знал, что сказать:
— Я, может быть, тебя всю жизнь ждал, м? Или даже две!
***
То ли бадяга отлично действовала, то ли близость Таси имела такое на меня влияние, или просто — могучий белозоровский организм и ядрёная полесская генетика, доставшаяся мне в наследство от Германа Викторовича, имели колоссальные внутренние резервы для восстановления, но спустя четыре дня я чувствовал себя вполне сносно. Да и статья была написана. Правда, я здорово сомневался — стоило ли вообще ее делать. Погибшая женщина — вот что не давало мне покоя, и все пафосные слова Привалова-старшего тут были бессильны. Это был провал — пусть урод Геничев и сидел теперь в одиночке под замком.
Таисия пропадала на тренировках — и я пошел искать ее на трассе. Погода наладилась, выглянуло солнышко, лучи его ощутимо пригревали — намечалось бабье лето. По крайней мере, одуревшие от тепла пауканы уже пустились во все тяжкие: норовили залезть в глаза, нос и рот, опутать лицо паутиной и сделать вид, что так и было задумано.
Кто придумал, что летающие паутинки — это романтично? Отвратительно же! Точно так же, как и валяться в кучах опавшей листвы. Неужели любительницы гротескно-осенних фоточек не осознают, что дворники сгребают не только сброшенные деревьями оранжево-красные наряды? Еще, например, мусор, осколки бутылок и собачьи какашки.
Собак в Раубичах было много. Вообще, кабыздохи из полудиких частенько кучкуются возле таких тепленьких местечек с кухней. Пионерские лагеря, школы, больницы, столовые, гостиницы... Стая псин, которые напоминали дхолей из книги про Маугли, коллективно чесалась, зевала и всячески изгалялась перед деревянной дверью, выкрашенной светло-зеленой краской. Из-за этой двери так и разило голубцами, борщом и припущенной рыбой.
На меня они отреагировали премерзко: принялись лаять, подвывая, задирая свои черные носы высоко в небо и постепенно выстраиваясь полумесяцем. Как будто пытались взять в клещи! У-у-у, с-с-собаки! Нет у меня с ними контакта. Вдруг внимание стаи резко переключилось с моей персоны на другого классового врага.
По бетонному крылечку с отвалившимися кусочками штукатурки, сквозь которые выглядывали красные кирпичи, походкой, полной шляхетского гонора, шествовал кошак. Такой матерый хищник классической восточноевропейской внешности, от своего предка — дикого лесного кота — он отличался только размерами. А окрас и боевой дух вполне соответствовали, и он это продемонстрировал буквально в следующую секунду.