Черный человек (СИ)

— Где же вы, — шепчу, перебирая старые журналы, умом понимая, что не могла их далеко запрятать. Может спросонья перепутала ящик? Но и в другом ничего не нашла, и в третьем, и в четвёртом. Я обошла всё помещение, облазила все углы и закоулки — пусто.
Взгляд падает на одно из зеркал, висящих вдоль стены. Когда-то они были чистыми и чёткими, ни единой царапинки или потёртости. Они отражали помещение, удваивая его, наполняя ещё больше светом и яркостью… Парикмахерскую закрывали на время. Отец ещё не был уверен, что окончательно закроет её, ведь она была самой любимой у моей мамы и носила моё имя «У Элли». В те годы было модно называть подобные заведения женскими именами. Какой же я была гордой, когда вешали вывеску. С подсветкой, красивым шрифтом и с маленькой розочкой, венчавшей последнюю букву. Я обожала сюда приходить и хотела стать парикмахером. Мне нравилось то, что они делали, как преображали скучные причёски в нечто новое и свежее. Нравилось видеть улыбки, ямочки на щеках довольных клиентов. Но больше всего нравилась вазочка с конфетами у входа. Я была той ещё сладкоежкой.
— Элли.
Имя, прозвучавшее в абсолютной тишине, заставило вздрогнуть. Оно звучало со стороны мутных зеркал. Нахмурившись, подошла поближе.
— Не может быть!
Зеркала изменились, они стали выглядеть точно также, как выглядят зеркала на Изнанке. Мутные и блёклые, без отражений. Я протянула руку, чтобы коснуться одного из них и в ту же секунду раздался взрыв. Все зеркала разлетелись на сотни крупных и мелких осколков. Зажмурившись и отвернувшись, прикрывая глаза, сжалась в комок, ошеломлённая мерцающими вспышками отражений. Словно взрыв вернул им истинный облик, в каждом из которых — была я.
— Элли…
Голос раздался за спиной. Единственный голос, волнующий и успокаивающий одновременно.
— Михаэль!
Я открываю глаза и оказываюсь вновь на том самом пляже. В голове всё смешалось, воспоминания, реальность, иллюзии и фантазии.
— Что это было?
Он стоит рядом со мной, белоснежно-светлый, в лёгком летнем костюме с распущенными волосами, колыхающимися на ветру, то скрывающими, то открывающими его улыбающееся лицо.
— Всего лишь блик. Обманка. Ты потерялась, переходя из реальности сюда. Но я нашёл тебя и вернул.
— Это было так реально, — я непроизвольно коснулась своей шеи. — Мне показалось, что звонила Марго передать, что Клаус идёт за мной. Я проснулась, попыталась найти голубые ленты, а затем все зеркала разбились…
— Это я их разбил, чтобы вытащить тебя из иллюзии. Зазеркалье может обмануть, помнишь, я тебя об этом предупреждал? Прости, что сразу не нашёл, мне почему-то казалось, что медиумов это не касается.
— Всё было так реально…
— Всего лишь сон, отблеск боли. Пока я рядом — этот мир не причинит тебе страданий.
Я поёжилась, обняла себя за плечи, подставляя лицо тёплому южному солнцу. Здесь, на этом лазурном берегу, реальность казалась такой далёкой. Казалось, что настоящее здесь и сейчас, рядом с любимым человеком, а всё, что происходит за пределами этого места — лишь сон, долгий, утомительный сон, от которого так просто избавиться, если забыть, что он олицетворяет настоящее.
Михаэль подошёл ко мне и мягко приподнял мой подбородок, обвёл пальцами черты лица, коснулся губ, а затем притянул к себе и поцеловал, да так нежно, так сладко и воздушно, что голова закружилась и земля ушла из-под ног.
Он касался меня и пылко, и легко. Его руки дарили и наслаждение, и покой. Я уплывала в незнакомые дали, а в глубине просыпалось щекочущее чувство, пробиравшее от кончиков пальцев до самого сердца.
Мы опустились на мягкий песок, так незаметно сменивший мелкую гальку. Я прижимаю его к себе, стягивая пиджак, со смехом непослушными пальцами развязывая галстук, убирая ремень и рубашку. Он перевернул меня на живот, потянул молнию да так сильно, что выгнулась от удовольствия чувствовать его прикосновения-поцелуи к своим плечам.
Каждый поцелуй — как высшая точка близости, каждое касание — откровение, в котором нет места низменности или стыду. Когда любишь кого-то да так сильно, что сердце болит, забываешь обо всём, оставляя только желание подарить всю себя любимому, не ожидая получить что-то взамен, но получая сторицей.
 
Солнце скрывается за горизонт, оставляя лишь сумерки, вычерчивающие на наших телах тёмно-жёлтые, карминовые, лиловые оттенки. Вечерняя прохлада сильным контрастом выступала против жара, пробуждающегося внутри нас. С каждым касанием распаляясь, выжигая и растворяя друг в друге. Сегодня он совсем иной. Он по-другому прикасается ко мне, по-другому изучает моё тело и совсем по-другому реагирует на мои прикосновения. Эта перемена волшебна, она завораживает, пробуждает действовать жёстче, чем когда-бы то ни было раньше. И ему нравится моя агрессия, она заводит его ещё сильнее и от этого просто сносит крышу.
— Элли, впусти меня, — шепчет он, кусая за мочку уха.
Я прижимаюсь к нему сильнее, запечатлев его губы поцелуем.
— Впусти меня, родная, — он смеётся, распаляя ещё больше.
Что может быть интимнее, чем просьба, прозвучавшая в такой момент? Что может быть жарче и горячее, чем разрешение? Его прикосновениями натянута как стрела, мышцы будто жжёт огнём, словно ещё секунда и потеряюсь в этом пламени, в этом обжигающем чувстве любви.
— Элли… — не унимается он и я не выдерживаю:
— Да, да! Возьми меня! Пожалуйста, да сделай уже это!
На его лице расцвела незнакомая торжествующая улыбка. Сердце дрогнуло, но его новый поцелуй заглушил мимолётное сомнение. А затем утонула, растворилась, исчезла, оставляя лишь бесконечное наслаждение, только бесконечное наслаждение.
  
Глава 15
 
Чёрная, выцветшая комната встретила холодом и чересчур свежим морозным воздухом. Я поёжилась и перевернулась на другой бок. Совершенно разбитое состояние резко контрастировало с предыдущими пробуждениями после посещения Зазеркалья. Такого никогда не было. Кажется, будто бы избили, изрезали на мелкие ленточки. Сожжённое горло вызывало сухой кашель, глаза слезились, а сердце томилось странной тревожной тоской. Каждое движение — подвиг. Такого не было даже во время самой страшной простуды, когда температура плюс тридцать девять, напуганные родители и приятная ломота в костях. Так болела лишь однажды в глубоком детстве. Скорая, уколы, сладкий мёд и множество других мелочей поставили на ноги, оставив в воспоминаниях искреннюю любовь и заботу мамы с папой.
Сейчас одна и не чувствую себя больной. Вернее, я больна, но чем-то совсем другим.
Выбравшись из постели, с трудом переставляя ноги, добрела по стеночке до ванной, включила маленькую лампочку над раковиной и с ужасом уставилась на отражение в зеркале.
Под глазами пролегли тёмно-фиолетовые с зелёным отливом тени, белки наполнились красными сеточками из лопнувших сосудов, губы обветрились и до крови потрескались. Лицо до невозможности бледное, измождённое, а скулы выступили, заострились. Но самым страшным была шея с опоясывающим ярко-красным ожогом, насыщенным пятном выделяющемся на фоне почти синюшной кожи.
— Что это такое?
Провожу пальцами по щекам и будто не чувствую прикосновения, будто и не касаюсь вовсе.
Внезапное раздвоение набросилось на меня, вытеснив из тела и поместив в зеркало. Я закричала и всё закончилось тем, что рухнула на пол, больно приложившись коленками о кафельную плитку.
— Что со мной не так?!
Не знаю, сколько времени провела на холодном полу, свернувшись калачиком, без сил и возможности пошевелиться. Мысли скакали с одной темы на другую, но с такой апатией, что сосредоточиться на чём-то одном совершенно невозможно. За маленьким занавешенным окошком, потихоньку светлело. И чем светлее становилось в комнате, тем легче становилось мне.
Наконец, сумела подняться и повторно посмотрела в зеркало. Ожог на шее остался, однако посветлел так, словно обожглась несколько дней назад, а не только что. Это было странно, но сил обдумать происходящее не было. Меня сильнее сжигал жар внутри тела. Я простыла, точно простыла. Наверное, это случилось в тот момент, когда разрушила афтершок и оказалась в морозной реальности. Ослабленный и истощённый тревогой организм решил так отомстить за случившееся.