Машины из тверди света и тьмы (ЛП)

По стенам туннеля бегут сполохи — миг, и плащ сорван. Мимо проносятся здания — кружатся, будто головы вместе с юлами почерневших от пожара деревьев — в обугленных ветках пляшут солнечные зайчики.
Я знала Джини с начальной школы, и многие годы мы были так тесно связаны, что просто замкнулись друг на друге. Теперь она спрашивает меня о времени, которое упустила. Получает уклончивые, неясные ответы. Я не хочу, чтобы она касалась жизни, которую я вела после того, как порвала с ней — даже как старой фотографии. Мне жаль нескольких слов, сорвавшихся с моих губ на вокзале. Я чувствую, что была слишком открытой. Но кажется, ее не интересуют мои знакомые или места, где я жила. Похоже, она ищет нечто определенное, связанное с абстрактными идеями.
Я больше не могу отрицать, что совершила ужасную ошибку.
Во втором классе мы сидели за одной партой. В четвертом прятались за бунгало, обрамляющими детскую площадку, и я пошутила, что она не джин, потому что не застряла в лампе.
— Взаперти можно оказаться тысячей способов, — через секунду ответила она.
Ее тон и само слово «взаперти» показались мне жутко взрослыми. Думаю, в этот миг — вокруг площадка, над головами склоняются деревья, чернеет спекшаяся земля, грязно белеет стена бунгало, она — тоненькая — в шортах и светлой футболке — с волосами, забранными в хвост, как сейчас, — я поняла, что сила разума влечет ее в странные места. Когда бы мы ни встречались, передо мной всегда возникала цепочка воспоминаний, начавшаяся давным-давно и сцеплявшая звенья чередой странных ассоциаций.
Джини постоянно читала мне лекции. Ее отец был профессором, и она переняла некоторые его манеры. В юности мы сблизились еще сильнее, ведь ни одна из нас не горела желанием обсуждать мальчишек, хихикая, как дура. Джини нравились просторные, полные сквозняков каверны вроде музеев, библиотек, театров и вокзалов. Мы ездили в поездах, отправлялись на поиски приключений в моей машине, гуляли под каменными пилонами железнодорожной эстакады, встающей в сотне футов над нашими головами: арки врезались в колонны, превращая пространство в галерею с высокими сводами — в неф разрушенного собора или великанью дорогу, усыпанную их мусором, презервативами, мятыми холодильниками, помеченную граффити и мочой.
В июле… тогда мы пошли в парк.
Там была пристань или лодочный сарай — что-то в этом роде, не помню точно. Деревянный, ощетинившийся занозами остов у воды. Мы были там одни, смотрели на зеленую, прохладную гладь пруда, гадая, что за незримая тварь оставила круги на поверхности. И Джини что-то сказала, не помню что, но я подумала, будто она меня оскорбила. Такое уже случалось. Она часто говорила раздраженно. Особенно хорошо ей удавалось смотреть свысока. Но на этот раз мое терпение лопнуло. Меня от нее тошнило. Волна отвращения, питаясь безмолвной обидой и страхом, встала из отравленных глубин души. Эти чувства открылись мне в один миг — во всей своей полноте.
Я пошла по тропинке через рощу — кратчайшей дорогой из парка, видя, как иду домой, точно по карте. Джини побежала за мной, требуя объяснить, почему я ухожу, ничего не сказав.
Развернувшись, я повторила ее слова. Это была отговорка. Она сказала что-то, а потом спросила, хватит ли у меня духу — кажется так.
Ее это взбесило.
— Я не это имела в виду, — протянула она, презрительно закатив глаза. Эта гримаса превратила ее в капризную девчонку, и я почувствовала себя увереннее. Гнев пересилил страх.
— Да, — тихо ответила я. — Но ты должна была знать… должна была чувствовать, что я пойму это так.
— Не глупи!
— Тебе стоит лучше подбирать слова, Джин.
Не думаю, что мне хотелось…
Я выросла, веря, что ничего больше не желаю, кроме как идти с ней одной дорогой, а потом поняла, что именно потому и бросила ее.
Повернувшись к ней спиной, я спокойно пошла по тропинке, спрашивая себя: неужели мне этого хочется? Я правда все так разрушу? Сейчас?
Казалось, связующая нить между нами истончилась, и мне хватило сил, чтобы разорвать ее.
Неужели я действительно это делаю?
 
Помню, как чувствовала ее молчание за спиной, словно это она от меня отвернулась.
Это происходит? Наяву?
… Я ее бросаю!
Я твердила себе, что все кончено, я не вернусь, и она ко мне не придет — несколько часов, прежде чем в это поверила. Вообразила, как тяжелое черное лезвие гильотины, размером со стену, медленно падает между нами, и остается на месте. Этого человека никогда не было, сказала себе я. Не существовало. Я выкинула ее из головы.
Солнце, заглядывая в дымные стекла, одаривает нас тусклыми, свинцовыми сполохами, мелькающими над пыльными соснами вдоль путей. Под нами неровно грохочут рельсы, а Джини — спиной к окну — кажется тенью. Ее фигура будто бы обретает глубину, замещая свет собственным мраком.
Позже я услышала от нашего знакомого, что она легла в больницу.
У нее за спиной огромные пенные шары, пирамиды, и высокие бледные башни — клубы сверкающего белого пара летят все быстрее и быстрее. С тонких, нацеленных в небо труб, увенчанных оранжевыми огнями, срываются ленты горячего воздуха, дрожащие на ветру, будто незримые флаги.
Бормотание над головой теперь напоминает болтовню, почти смешки. Затем оно обрывается.
— Боже! Столько лет прошло! — говорит Джини, вздернув подбородок. Я перевожу взгляд с сухожилий на ее шее на рассеянный бледный свет за стеклом.
Поезд разгоняется до гипнотической скорости. Шипя, он рвет на куски мир снаружи, словно бы смешивая в блендере землю, деревья, дома, механизмы и небо, а стекло странным образом отделяет тишину купе от ужасного насилия за окном. От этого зрелища внутри у меня все немеет, и голова становится тяжелой.
Она часто говорила со мной о «трении». Трение среды означало, что отделы разума или сознания создавали вокруг белый шум, доводивший ее до отчаянья. Она видела себя в колесе механизма размером с мир. Даже больше.
— Как тебе идея, что безумие — это хищник или паразит, и можно увидеть только его влияние на жертв?
Я сказала, что это интересно.
Она была одержима темой безумия. Даже в прошлом, легкомысленная и глупая, я знала, что ей все больше нравится чувствовать себя трагической героиней.
— Я закрываю глаза, заглядываю в голову и вижу поршни, колеса, блестящий метал, — горячо говорит она. — Они не возникли внутри или снаружи, но тянутся отовсюду.
Ее слова возвращаются ко мне — роем смутных воспоминаний.
— Со временем — если все случается одномоментно — части механического сознания переходят в другой… временной режим и становятся вечными, а это значит… древними? Или, может, юными, или старше-моложе-старше-моложе?
Это был ее конек: сознания, пожирающие друг друга, раздирающие на части. Одно поглощает другое. Действие всегда описывалось в терминах обеда, но результат был иным. Не переваривание. Не выхлоп. Ассимиляция. Использование. Утрата.
Она думала, что части людских разумов объединялись в межличностную машину, а может, и не одну. Иногда они отрывались, как куски плоти от остова, а иногда оставались на месте. Порой к тем, что оставались, хозяин сознания доступа не имел, но так было не всегда. Безумие в кавычках означало, что чей-то разум или его фрагмент утрачены или поглощены межличностными машинами, сознанием иного рода, которое действует по собственной схеме причинно-следственных связей — полностью, частично, на миг, надолго, эпизодически, постоянно или навсегда. Иногда захват был так короток или столь мал, что о нем и не подозревали. Кто-то сходил с ума на долю секунды. Использовались части рассудка. Хищниками были мысли других существ, прошедшие через чужой мозг, и сознания, собранные из осколков других разумов. Длинные архипелаги свихнувшихся людей, бешеные животные. Пылинки безумия, сокрытые в предметах, растениях, камнях, зданиях.
Эти машины состояли из материи и духа и тянулись в наше измерение извне. Их ткани одновременно принадлежали и не принадлежали им… Они действовали не по нужде — ближайшей аналогией был бы секс, совокупление, связанное с пожиранием. Эти машины строили себя сами — некоторые были гравитацией, иные — пустыми пространствами, или светом, или даже тьмой и холодом, понятиями, которые обычно считались строго негативными: смертью, отсутствием и безмолвием; цветами, жестами, предметами, собранными по определенному признаку… эмоциями, символами, сталью и медью и кровью и неименуемыми вещами… деяниями… подземной слизью… множествами, запахами, текстурами… С одной стороны, они были телами, с другой — разумами, и прочим — до бесконечности — насколько хватит фантазии. Сущность машин проявлялась при взгляде на них, а еще в связях между измерениями — работа была их сутью, как колеса — частью автомобиля.