Бьющий на взлете (СИ)
— Хищнецы могут зачать от людей?
— Технически могут. Но это кормовое потомство. Вот эти сожранные отцами дочери и высосанные матерями сыновья — это оно. Но в разных родах по-разному. Ген liebe может проявиться без предпосылок. Ты никогда не найдешь, кто наградил тебя мутационным геном.
А Гонза при этом думал о матери. Не та беда еще узнать, что сын не выжил, взятый в заложники, а что он вовсе тебе генетически не сын…
— Это может быть и какой-то дальний предок, это может быть дама в последнем поколении, но во вдовстве. Но ген хищнеца или сам хищнец неизменно проявляет себя одним — отсутствием родственных чувств и сострадания в целом. Нет блока не убивать детенышей. Напротив, войдя в семью, они стремятся внести свой генный материал взамен прежнего. Отчим, убивающий пасынка и насилующий падчерицу — это оно. Матери, говорящие искалеченным отчимом детям «я тебе не верю, ты врешь» — это оно. Чужое потомство пожирается хищнецом всегда, таково основополагающее правило.
— А если я не желаю следовать правилам этого мира?
— Ты погибаешь. В тебе много человеческого, Гонзо, это меня беспокоит.
— Это потому что я — человек…
— Не льсти себе. И не лги, что ты пришел просто потому, что совесть — и все дела… ты пришел потому, что понял.
Новак бесил. Новак очень бесил.
Гонза кивнул.
— На то, чтоб принять, потребуется еще какое-то время, — рассудил тот. — Пока не принял — ты уязвим. Будь осторожен.
— При такой мощи… хоть и при такой редкости воспроизведения… хищнецы могут уничтожить свой корм вконец.
Правду сказать, Грушецкому так иногда и казалось, когда он оглядывался вокруг. Спасительно было думать, что за саморазрушение человеческой культуры ответственен кто-то другой, какая-то злая сила, которую можно обвинить, наказать, уничтожить. А тут такой повод, такое обоснование…
— Могут. Но не станут — тогда и сами они погибнут. Ни одна популяция не может полностью уничтожить другую, а лес, находясь на другом конце причинно-следственной цепочки, зеленеет все лето.
— Что такое лес, Пепа?
— Лес — это в общем смысле мы все, здесь нужны все.
— А тебе-то это зачем, Пепа? В сравнении с нашим дерьмом людские страстишки, наверное, выглядят милыми шалостями? Или тебе попросту скучно в человеческой полиции? Доведись до меня — даже и зная такое, я б добровольно не сунулся.
Новак только вздохнул. Вероятно, мыслишка-то посещала его не раз.
— Этот мир должен цвести во всем разнообразии. Я не могу выбрать ничью сторону, чтобы не нарушилось равновесие. Contraria sunt complementa: противоречия дополняют друг друга.
— Пепа, тебе сколько лет-то?
Тот усмехнулся:
— Ответ тебе не понравится. Задавай вопросы, которые касаются только тебя.
— Как скажешь. Эла жрала чужую любовь. Я поедаю баб. Антропологи… мммм… Энтомологи чем питаются, Пепа?
Кажется, первый раз за беседу Новак почувствовал себя не в своей тарелке, неуютно. Промолчал.
— Ну?
— Наблюдаемой смертью. Пассивно наблюдаемой смертью хищнецов.
— Стало быть, и моей?
Интервьюер Гонза был четкий, блестящий, и знал это, и применял при случае, не смущаясь. С крючка у него не соскакивали.
— В общем, да. Если доведется присутствовать.
Оба помолчали.
— В человеческой системе ценностей, в чистой энтомологии, наиболее точная аллюзия будет, наверное, на жуков-трупоедов. Но прямые трупоеды — те, кто собираются первыми на месте происшествия, кричат «подумайте, какой ужас!», смакуют кишечно-полостные подробности, разносят их по новостям — они, как правило, не обладают аналитическим умом и способностью… гхм… фиксации хищнецов. И способностью осознать смерть как жизнь.
— Когда я был католиком, что-то подобное мне рассказывали. Ты не находишь, что смерть в религиозном искусстве излишне превозносима?
— Правильно. Потому что религия — это система, созданная по преимуществу для пищевых видов, призванная узаконить кормление одних другими. Поэтому и надо было сакрифицировать смерть. Понимать смерть как жизнь легко и приятно, когда ешь ты. Но не когда едят тебя. А энтомологи понимают смерть как еду, им нет необходимости, как хищнецам, живое делать мертвым, чтобы жить. Поэтому мы в полиции. Поэтому в морге. Бывают наши в военном командовании, где есть возможность работать с большими объемами смерти. Ну и так далее. Наша задача следить, чтоб смерти в мире не стало слишком уж много.
— Смертью смерть поправ, — пробормотал Грушецкий.
Новак обладал редким качеством обнаруживать ему окрестную бездну буквально каждым словом.
— Примерно.
— А это калорийно — жрать смерть? Или почетно?
— Не особо. Калорийно жрать белок живой души, чем хищнецы и занимаются. И на этом топливе можно протянуть очень-очень долго, фактически, бесконечно… бабушка твоей подруги была вот из таких, если я верно понял, не имел чести быть лично знаком, да, признаться, и не хотел бы. Ты усваиваешь живой опыт, чужую эмоцию, чужие силы. А смерть… смерть дает понимание. В том числе того, как хрупка жизнь, и сочувствие к однодневкам, даже если их день — полвека. Наши-то дни дольше. Ну, в том случае, если мы не даем себе воли нажраться живых. Тогда уже нет.
— И что мне делать?
— Приучай себя. Ищи другие источники жратвы. Завязывай паразитировать на бабах.
— Евнухом становиться не планировал.
— Дело твое.
— Такое впечатление, что я попал в киношку своего детства, «Люди в черном», космические тараканы, ну и так далее…
— Голливуд, как всегда, извратил идею. Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем. В смысле, нам люди нужны, иди к нам разгребать говны.
— Сожрут же. Меня, маленького, хорошенького ктыря.
— Но, согласись, какие возможности потешить в себе настоящего журналиста…
— Знаешь, на что купить, сволота. А писать об этом можно будет?
— Нет.
— Ну и нахрена мне?
— Чтобы жить. Вопрос же не как долго, а как именно.
О, это вопрос. Это был вопрос на миллион, правда ваша.
— Ты много где бываешь, большей частью, не там, где тебя ждут нарочно. Ты можешь увидеть то, что специально нам никто не покажет. Но не шифруйся от нас, Гонза. Докладывай. Что и где. Кого повидал. На что оно оказалось похоже… существует видовой определитель так-то. Докладывай, понял?
Гонза нахально прищурился:
— Ты мне пока что не босс.
— Инстинкт самосохранения тебе босс, летучий. Жить захочешь — доложишься. Хотя кому я говорю…
Сеть энтомологов оказалась разветвленной. Пепа был даже не крайним, а рядовым.
— Ты вообще очень годен к этой профессии. Как постареешь, можешь выйти в энтомологи.
— А энтомологи все из бывших ктырей?
— Нет, — Новак ухмыльнулся, — могут быть из шмелей, к примеру. Наша природа не обязательно хищнецкая. Ктырь может быть энтомологом, но энтомолог не может быть ктырем… в смысле способа отношения к жизни. Пока ты неплохо справляешься с информацией.
— Вот именно, что неплохо! — пробурчал Грушецкий. — Но хорошим это не назовешь.
— На энтомологов не обучают, Гонзо, до энтомолога нужно дорасти. Шанс у тебя есть…
— Знал бы ты, как мне блевать хочется от этого слова в твоем исполнении, Пепа…
— Тогда выйдем на свежий воздух.
Глава 10 Проблемы поколений
Уселся в балконное плетеное кресло, натянул на голову капюшон куртки, засунул руки в карманы, ноги водрузил на второй стул. Большой плюс его нынешнего положения был в возможности останавливать обмен, замирать, отдыхая вне фазы сна. Ночь канула в небытие, как последние его пять лет жизни — столь же мгновенно. Очнулся от того, что всё вокруг смущенно розовело, напитывалось жемчугом, золотом, голубизной, рождающейся из пепла. На балконе не выспался, на дворе не лето. Все ж таки он был человек, а не вот это вот всё. Размял тело там же, отжался от перил, постоял в планке с видом на рассвет и Ка Д’Оро наискосок. Вернулся в номер, глянул с нежностью на девочку в скомканных простынях. Та еще спала, на звук его шагов, как сурок, поднялась столбиком на минуту, осоловело глядя на пейзаж за окном, бухнулась обратно в подушки. Но нажать на кнопку спуска в смартфоне минуты ему хватило.