Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект

В свете сказанного становится ясно, почему Высоцкого тянуло именно к таким, «хулиганским» ролям. Например, весной 1962 года, показываясь в театре «Современник», по воспоминаниям Михаила Козакова, «Высоцкий выбрал Маляра из комедии Блажека “Третье желание” и Глухаря из пьесы Зака и Кузнецова “Два цвета”.
Надо сказать, что эти роли играли два лучших ведущих артиста театра — Лёлик Табаков и Женя Евстигнеев. <.. > Как бы то ни было, сыграл Владимир Высоцкий на показе роль Глухаря — жулика в тельняшке, и чешского алкаша — Маляра из “Третьего желания”. Сыграл, надо сказать, неплохо, но и не блистательно»4 [271]. А вот что рассказывали Михаил Рощин и Иосиф Хейфиц: «…я сочинял “Старый Новый год”, потом “Ремонт” (помню, как в кабинете своего режиссера Высоцкий, упав на колено, просил взять пьесу, дать ему сыграть Красную Кепку — есть в “Ремонте” такой персонаж, дворовый малый, хулиган, голубятник и любитель розыгрыша)»/ [272]  [273]; «“Володя, я задумал экранизировать бабелевский ‘Закат’ и ‘Одесские рассказы’. И вы у меня будете играть бандита Беню Крика”. Он широко улыбнулся и, не раздумывая, грохнулся на колени прямо в снежную кашу…». Да ив дневниках Ольги Ширяевой читаем: «12.02.67. <…> С Маяковским проблемы. Юрий Петрович только что снял с ролей Епифанцева, Щербакова и Васильева. Вместо этих троих введены двое — В.В. и Губенко <…> В.В. до этого момента репетировал не Маяковского-поэта, а Хулигана, прежняя роль ему нравилась, и он поначалу не очень обрадовался своему вводу. Правда, почти вся Хулиганская часть за ним осталась»/ [274].
Более того, даже его Гамлет и Галилей первоначально имели в себе много «блатных» черт, что также отмечалось современниками: «Считают лучшим “Гамлет” с Высоцким. Вы знаете, а ему из зала кричали: “Ваша блатная походочка туг не пройдет!”», — рассказывал актер Михаил Трухин» [275]; «Мне привелось видеть двух Гамлетов в исполнении Высоцкого. Первый — на премьере — мне не слишком понравился. Очень уж много было в нем штампов таганского поэтизма: это был именно Гамлет с гитарой и блатными интонациями, особенно режущими слух на стихах Пастернака» [276]; «Начинал он в “Гамлете” с узнаваемых мальчиков 60-х годов, послевоенное детство которых прошло в московских дворах, где нужна была физическая сила, где все старались быть вожаками, где в подворотнях под гитару пелись блатные песни и, как эталон: сила, короткие, крепкие шеи, взрывная неожиданная пластика» [277]; «В театре на Таганке, уж не помню, после какой репетиции и почему я там оказалась, бросила взгляд на сцену: в этот миг туда вышел какой-то приблатненный парень в черном свитере с кудлатой головой и запел под гитару. Кто это? Мне сказали: Высоцкий» [278]  [279]  [280]; «Он бегает за этими инквизиторами, а они от него просто убегают — всё наоборот. Он говорит: “Понял?! Она вертится!”, “Понял?! Щас пасть порву!”, “Вертится! Понял?!”»53
А режиссер Михаил Левитин, в 1968 — 1969 годах ставивший на Таганке свой спектакль «О том, как господин Мокинпотт от своих злосчастий избавился» по пьесе Петера Вайса, отмечает, что «блатной» была вся атмосфера театра: «Высоцкий должен был играть черта по имени Ганс Вурст в моем дипломном спектакле. <…> В театре на Таганке царил дух шпаны: выпивка, мат. Я вошел в театр совершенно иначе. А Любимов говорил труппе (я сам слышал): “Мне стыдно за вас! В театр впервые пришел интеллигентный человек”. <…> Кстати, Высоцкий научился пению именно у Губенко. Совершенно твердо говорю: у Высоцкого была манера пения Губенко, он перенял его стилистику, которая была свойственна одесским беспризорникам»54.
 
Поэтому закономерно, что Высоцкий сравнивает Таганку с пиратским кораблем («Четыре года рыскал в море наш корсар», 1968), так как театр находился «вне закона», как и персонажи многих его песен, и постоянно подвергался угрозе закрытия. В приницпе маска пиратов и корсаров — это вариация масок воров, хулиганов, зэков, штрафников и других людей, находящихся вне закона и в оппозиции к официальной власти, как это было в реальности с самим Высоцким. Вот для примера две цитаты, где его лирический герой говорит о своем вынужденном бездействии: «С тех пор заглохло мое творчество, / Я стал скучающий субъект» («Я был душой дурного общества», 1962), «Мой черный флаг в безветрии поник» («Я не успел», 1973).
В первом случае герой называет себя «душой дурного общества», а во втором говорит о своем терном флаге» — атрибуте пиратов. Налицо использование разных вариаций одной и той же маски, которая встречается довольно часто: «Пиратская» («На судне бунт…», 1969), «Мы — призрак флибустьерского корвета» («Мы говорим не “штормы”, а “шторма”…», 1976), «Следующая песня посвящается тоже морякам, только капнтанмл-флибустьерам» [281]  [282], «Послушайте все — О-хо-хо! Э-ге-гей! — / Меня, попугая, пирата морей» («Песня попугая», 1973), «Мои контрабандистские фелюги / Худые ребра сушат на мели»/6 («Я не успел», 1973), «На меня косятся… / К выходу броситься? / Встать за контрабандою в углу?» («На таможне», 1974 — 1975; черновик /4; 459/), «У них рентген, и не имей — / В каком угодно смысле — / Ни неположенных идей, / Ни контрабандных мыслей» (Там же /4; 464/), «И юнга вышел в первый свой поход / Под флибустьерским черепастым флагом» («Был развеселый розовый восход…», 1973), «До нашей эры соблюдалось чувство меры, / Потом бандитов называли “флибустьеры", / Теперь названье звучное “пират" / Забыли / — Бить их / И словом оскорбить их / Всякий рад» («Песня бандитов», 1967) (а поскольку слово «пират» забыли, поэт сожалеет: «К чертям пошли гусары и пираты» // «Я не успел», 1973).
Вместе с тем, по меткому выражению театроведа Вадима Гаевского, «Высоцкий уличный, Высоцкий брутальный таил в себе Высоцкого — принца поэтов» [283]. Другой театровед, Майя Туровская, два года спустя написала: «Когда отойдет в забвение неслыханная социальная значимость Высоцкого и его “откроют" заново, станет очевидно, что цикл блатных песен — это время ГУЛАГа, отлитое в жанр. Без них не было бы ни его собственного Гамлета, ни Лопахина, ни Свидригайлова»/ [284]. А первым, кто высказал эту мысль, был скульптор Эрнст Неизвестный — в фильме Михаила Богина «Пророков нет в Отечестве своем» (США, 1981): «Внешне — якобы грубый, простой парень, а внутри — поэт, душа которого истекает кровью»/ [285]. Об этом же говорит Игорь Кохановский: «Несмотря на внешнюю жесткость и, как бы сейчас сказали, брутальность, он был очень ранимым» [286]  [287]  [288]  [289].
В данном контексте следует упомянуть еще роль беглого каторжника Хлопуши в спектакле по поэме Есенина «Пугачев» («Ах, давно, знать, забыли в этой стране / Про отчаянного негодяя и жулика Хлопушу!»/1), роль уличного певца Билла Сигера в фильме «Бегство мистера Мак-Кинли» (1975), а также несыгранные роли Остапа Бендера в фильме Михаила Швейцера «Золотой теленок» (1968) и конокрада Красавчика в фильме «Зеленый фургон» по повести А. Козачинского. О последней роли рассказал сценарист Игорь Шевцов: «Сам Володя собирался играть Красавчика. Я заметил ему, что он староват для этой роли»/2. Впрочем, в 1971 году Высоцкому все же удалось сыграть роль Красавчика в радиопостановке по этой повести.