После долго и счастливо (ЛП)

— Я так зла на него, — рычу я сквозь слёзы.
Шесть месяцев медленного, безмолвного упадка. Это не была одна ужасная ссора. Это была тысяча тихих моментов, накапливавшихся до тех пор, пока я не поняла — я не узнаю его, нас или, чёрт, даже саму себя.
— И ты имеешь право злиться, — говорит Мэй. — Тебе больно. И ты постояла за себя. Это важно. Это значимо.
— Да. Я постояла за себя, — я вытираю нос. — А он повёл себя так, будто ни черта не понимает, в чём проблема, будто проблем нет.
— Справедливости ради, многие парни такие, — говорит Мэй. — Ну типа, Пит научился лучше нести эмоциональную нагрузку нашего брака, но на это потребовалось время и усилия. Ты помнишь, как я выгнала его два года назад?
— Эм. Да. Он же спал на моём диване.
— Вот именно. Так что ты не одна. Парни так делают. Они лажают и обычно поначалу не понимают, в чём дело. Многих мужчин не учат анализировать отношения. Их учат гнаться за девушкой на максимальной скорости, а получив её, переключаться на автопилот. Я имею в виду, не все мужчины такие. Но их достаточно, чтобы это стало прецедентом.
— Ладно, хорошо, большинство из них не обучено самоанализу. Но когда всё разваливается вот так, как они могут быть счастливы?
— Я не могу сказать, что они счастливы. Возможно, смирились?
— Смирились, — это слово оставляет кислый привкус на языке. — Нах*й такое.
— О, ты же знаешь, что я согласна.
Эйден ведь никак не может быть счастлив в этом браке, напоминающем труп, ведь нет? И смирение? Это последнее слово, которым я бы описала своего мужа. Эйден решительный, ведомый внутренней силой, целеустремлённый и самый трудолюбивый из всех, кого я встречала. Он никогда не довольствуется синицей в руке. Так с чего ему смиряться с чем-то в нашем браке? Что случилось?
Неужели ему нормально прийти домой, обменяться теми же семью репликами про то, как прошёл день, принять душ по отдельности, потом лечь в постель и повторять это день за днём? Ему хватает быстрого чмока в щёку, его удовлетворяет то, что у нас не было секса несколько месяцев?
Раньше мы пылали таким огнём, такой страстью друг к другу. И я знаю, что со временем это меркнет, но мы перешли от пылающего пламени к размеренному тёплому свечению. Я любила то свечение. Я была счастлива. А потом однажды поняла, что оно ушло. Я оказалась в одиночестве. И оно было очень, очень холодным.
— Это так отстойно, Мэй, — я сморкаюсь и бросаю салфетку куда попало. Я почти мечтаю, чтобы Эйден оказался здесь и содрогнулся от всего бардака, который я устроила в доме. Я бы наблюдала, как его левый глаз начинает подёргиваться, и получала извращённое удовольствие, потому что добилась от него хоть какой-то реакции. — Просто капец как отстойно.
— Знаю, дорогая. Хотелось бы мне всё исправить для тебя. Я бы сделала что угодно.
По моим щекам катятся новые слёзы.
— Знаю.
Охранная система в нашем доме в Калвер-сити пищит, сообщая, что кто-то вошёл и ввёл код.
— Мэй, кажется, он пришёл домой. Я вешаю трубку.
— Ладно. Держись, Фрейя. Звони в любое время.
Сев, я промокаю глаза.
— Обязательно. Спасибо. Люблю тебя.
— И я тебя люблю.
Я нажимаю кнопку сброса вызова как раз в тот момент, когда дверь тихо закрывается. Огурчик и Редиска спрыгивают с меня и выбегают из комнаты вдоль по коридору.
— Надо было назвать их Бенедикт и Арнольд, — бормочу я. — Предатели. Это я вас кормлю!
— Фрейя? — окликает Эйден. За этим следует грохот, глухой удар, затем приглушённые ругательства. Кажется, я оставила кроссовки прямо за дверью, а он, наверное, споткнулся о них.
«Упс».
Замок двери со щелчком запирается.
— Фрейя? — повторно зовёт он. — Это я, — его голос звучит хрипло.
Я подавляю свежий приток слёз и стараюсь вытереть лицо. Можно подумать, что спустя неделю я готова, знаю, что и как сказать. Но моя боль кажется… бессловесной, запутанной и острой. Раскалённый, колючий узел эмоций, раздирающий мою грудь.
Оттолкнувшись от матраса, я спешу в прилегающую ванную и сбрызгиваю лицо, надеясь, что холодная вода скроет следы моего плача. Затем смотрю в зеркало и стону, увидев отражение. Мои глаза покраснели, отчего радужки выглядят неестественно бледными. Нос розовый. Лоб покрылся пятнами. Все свидетельства того, что я хорошенько порыдала. Превосходно.
 
Отражение Эйдена появляется рядом с моим в зеркале, и я застываю как добыча, чувствующая, что хищник вот-вот набросится на неё. Он стоит на пороге ванной, его синие как океан глаза не отрываются от моего лица. У него отросла недельная борода, того же каштаново-чёрного оттенка, что и остальные волосы, и от этого он кажется незнакомцем. Он никогда не отращивал растительность на лице, если не считать лёгкой щетины, и я не знаю, нравится мне это или нет. Я не знаю, рада ли его возвращению домой или же страдаю из-за этого.
Между нами воцаряется молчание, пока капля воды не падает с крана с оглушительным плюхом.
Мой взгляд проходится по его широкому и сильному телу. Это ощущается как первый проблеск дома после затянувшегося отпуска. Я осознаю, что скучала по нему, что никуда не делся порыв развернуться, броситься в его объятия, уткнуться носом в его шею и вдохнуть. Это желание приглушилось, но не ушло.
Может, это хороший признак.
Может, это-то и пугает меня до усрачки.
Может, я пьяна.
Боже, у меня уже мозг болит. Я так устала думать об этом, что я даже не знаю, что почерпнуть из того факта, что какая-то часть меня хочет очутиться в объятиях Эйдена, чтобы он повернул голову и поцеловал меня в местечко за ушком, а потом прошептал моё имя, руками обхватив мою талию. Что я хочу это ощущение возвращения домой, хочу, чтобы он смотрел мне в глаза как раньше — будто он видит меня, будто он понимает моё сердце.
— Т… — мой голос срывается от соплей и слёз, затем вырывается очередное икание. Я откашливаюсь. — Ты уже вернулся.
— Прости, я… — он хмурится. — Ты пьяна.
Я приподнимаю подбородок.
— Неверно.
— Ты хотела сказать «наверное»? — он хмурится ещё сильнее. — Фрейя, ты в порядке?
— Ага. Супер. Бл*дь, я же выгнала тебя из дома, потому что я на седьмом небе, Эйден.
Его выражение меняется. Он роняет сумку на пол, и я стараюсь не наблюдать за тем, как сгибается его бицепс, как рубашка облегает округлые мышцы плеч.
— Я знаю, что прошло не так много времени. Но уборщик выгнал меня из моего кабинета.
— Ты… — я снова дёргаюсь от икоты. — …спал в своём кабинете?
— Несколько дней назад в хижину приехала Фрэнки. Не мог же я оставаться, пока они с Реном… — он откашливается в кулак. — Мирились.
Мой брат Рен — третий по очереди рождения после меня и Акселя — несколько недель обитал в семейном «шалаше» в Вашингтоне, залечивая разбитое сердце. Я подумала, что если отправлю туда Эйдена, у них хотя бы будет какое-то душевное родство. Рен нежный и чувствительный, и он страдал после расставания. Естественно, я надеялась, что бывшая Рена, Фрэнки, одумается, и они сумеют наладить отношения. Но до тех пор Эйден мог предложить ему утешение.
Похоже, мои надежды на счастливый конец для них оказались не пустыми.
Я слегка улыбаюсь, представляя облегчение своего брата, хотя в каком-то маленьком, печальном уголке своей души я ему завидую. Для нас с Эйденом такая возможность кажется очень далёкой.
— Я рада за них, — шепчу я. — Это здорово.
— Ага, — Эйден смотрит в пол. — Я никогда не видел, чтобы Рен так улыбался.
Это о многом говорит. Рен только и делает, что улыбается. Он чёртово ходячее солнышко.
— Поэтому, — продолжает Эйден, — я приехал обратно и обходился сам, спал на диване в своём кабинете, принимал душ в спортзале, пока уборщик не заметил меня и не вышвырнул, потому что они чистили ковры шампунем. Прости. Я постараюсь не слишком попадаться тебе на глаза. Когда ты будешь готова… мы поговорим.
Я шмыгаю носом, смаргивая слёзы.
— Знаю, ты сказала, что не уверена, можно ли всё исправить, — говорит Эйден. — Но Фрейя, я пришёл сказать тебе, что сделаю всё возможное, чтобы всё исправить. Это я тебе обещаю.