Маг 10 (СИ)
Ну, или как он сам решит.
Глава 19
Прожить в санатории для высших чинов партии победившего пролетариата и еще примкнувшего к нему крестьянства, ну и прочих хозяйственных работников высокого уровня мне пришлось целых три дня. Рабочих и крестьян в нем я совсем не заметил, конечно, в принципе полностью понимая лицемерность декларируемых лозунгов про всеобщее равенство.
Власть принадлежит не каким-то эфемерным рабочим и крестьянам, а сплоченному сообществу политических партократов, которые по своему разумению управляют огромной страной, забрав ее у прежних хозяев.
Забрав, ясен пень, с кровью и полной разрухой, однако, здорово наваляв всем интервентам и борцам за старый порядок. Однако, теперь партократы и прочие бюрократы ловко отодвинули от руля бывших героев и легендарных командармов, а Вождь просто всех добил только что.
Хорошее место в в зеленом пригороде предлагает неторопливое и размеренное существование с красивыми видами и журчанием воды в мимо бегущей речке.
Впрочем, я сам в это время никуда особо не тороплюсь и не стремлюсь попасть снова на аудиенцию к товарищу Берии. Похоже, что он пока договаривается о том, чтобы оказаться вместе со мной в Москве. Не только из-за моего появления, а чтобы и свои дела уладить тоже, естественно. Гуляю по красивой территории в сопровождении пары неотлучных товарищей. Они сами тоже радуются случившемуся отдыху в санатории для высших лиц республики, еще возможности размяться, а не только сидеть рядом со мной в соседней комнате.
И еще отличным обедам, завтракам и ужинам, партийная элита себя однозначно любит и на себе экономить не собирается. Особенно в такой все понимающей про хорошую жизнь стране, как Грузия.
Как бы она сейчас не называлась в угоду политическому моменту.
Вечером каждый раз кино показывают — Грозу, Чапаева, Мы из Кронштадта и даже Иудушку Головлева. Не все фильмы я успел посмотреть лично, часть только на афишах увидел.
Как я и думал, Берия не стал активно рисковать, чтобы узнать что-то помимо своего главного начальника. Здесь такой опасный момент явно просматривается, все полученные знания могут оказаться крайне токсичными для их владельца, кто и как когда что сделает и что случится в результате.
Я, конечно, не собираюсь рассказывать товарищу Сталину, почему именно ему не окажут никакой экстренной медицинской помощи в течении половины суток, всей камарильей нетерпеливо дожидаясь его смерти. Ну, или уже неотвратимой смерти.
Тот же Берия постоянно шастал в комнату больного, не делая абсолютно ничего, просто выжидая откровенно время.
Только, всех высших партийных лиц страны, присутствовавших в соседних комнатах на его даче во время агонии, очень даже можно понять по-человечески. Всем им до ужаса надоело зависеть от его жестокой, непредсказуемой воли в своей жизни и смерти, тем более, неизбежной так же для всей своей родни.
Если уж кто проштрафился в глазах Вождя, его семья тоже потеряет всякую статусность и окажется побиваема камнями во всех смыслах. А можно упасть с вершины жизни вниз и без всякой вины, просто не повезет в какую-то минуту времени оказаться на карандаше у Вождя. Да просто в результате удачно вложенной в уши Вождя сплетни.
Тем более особенно неуютно товарищу Берии, под которого уже два года постоянно и неотвратимо копают, расследуя менгрельское дело.
Поэтому все нетерпеливо ждут конца, изображая друг перед другом участие и желание помочь.
Так же как самому Берии не стоит пока знать, как он проиграет межпартийную борьбу своим бывшим товарищам, решив, что вся власть уже у него в руках. И, наверняка, истинно презирая своих будущих победителей, как личностей и просто людей.
Начнешь что-то узнавать у меня наедине, а потом не сможешь доказать, когда спросят, что не узнал что-то явно лишнее для своей жизни и здоровья. Обоснуй потом товарищу Сталину, что ты не слишком любопытный дурак. Замучаешься доказывать, а он человек быстрых и беспощадных решений.
Не знаю точно, могу только догадываться о такой передышке, почему никто не лезет о мне с вопросами о будущем.
Очень это опасное знание. Если Вождь отнесется к моим словам с понятным интересом и без особого недоверия.
Именно поэтому я и гуляю в относительном одиночестве, даже санаторную столовую посещаю в одиночестве, если не считать двоих соглядатаев за соседним столом. Ну, еще много загораю под лучами весеннего солнца, пока сопровождающие меня товарищи занимают места в тенечке, внимательно за мной наблюдая.
Можно поднабраться солнечных лучей в свободное от казенных хлопот время.
Библиотеку местную посещаю от нечего делать, выбор книг из классики здесь неплохой, поэтому или читаю в своей комнате, или обедаю, или загораю на прогулках.
Сейчас у меня, можно сказать, испытательный срок, ко мне плотно присматриваются и даже про выбранные книги докладывают кому следует. Наверняка, еще потом и проверяют, когда я их возвращаю в библиотеку симпатичной грузинке. Не оставил ли я там каких зашифрованных надписей? Для своих вполне возможных пособников?
Пособником может стать каждый в эти трудные времена, когда согласно высшему заключению — классовая борьба только усиливается день ото дня. Даже простая горничная или подсобный рабочий, спросивший у меня случайно папиросу.
Шпиономания сейчас очень даже развита, захлестывает с головой все карательные и партийные органы.
Я же сказал Берии, что могу видеть невидимое, то есть, обучен этому делу.
Вещи из мешка мне все отдали, кроме листов бумаги и камней лечебных.
С камнями понятно, это вещи совсем не обозначающие свой статус, для чего они собственно мне нужны. Могут быть замаскированными передатчиками или оружием из будущего, да и вообще всем чем угодно.
Я пока их назначение не открываю, впрочем, меня и не спрашивают. Наверно, в каком-нибудь техническом вузе пытаются что-то с ними понять. Еще ушатают мне артефакты, поэтому я попросил с ними ничего серьезного не творить:
— В соляную кислоту не бросать, сверхвысоким или сверхнизким температурам не подвергать. Не пытаться разрезать или еще чего, излучением не светить. Вещи это очень нужные для меня и всех высокопоставленных товарищей. Если их испортят, тогда виновные вместе с семьями и всей родней поедут в самые далекие северные лагеря без права переписки и возвращения.
— Да, и бумажные листы эти тоже не стоит подвергать лабораторным опытам, они необходимы для дела. Пропадет на них информация, виновные присоединятся навсегда к лагерной пыли. Это я вам обещаю, — так я и передал первым делом через своих охранников мои предупреждения наверх.
Лучше так сразу заявить, чтобы понимали ценность предметов непонятного назначения, чем потом узнать, что необходимые мне в новой жизни предметы непоправимо испорчены.
Ну, в микроскопы посмотрят, взвесят и пощупают как следует и все, наверно, на большее не рискнут. Я так надеюсь, конечно, кто их сейчас перепуганных дураков знает.
Ничего, основные даты главных событий я помню, разная мелочевка не так важна. Да и здоровье не стоит так уж поправлять даже товарищу Сталину. Это он еще в моих глазах заслужить должен.
Однако, после завтрака на третий день приехал новый товарищ, скомандовал что-то им конвоирам, меня посадили в машину и повезли дальше. Через пол часа я оказался на аэродроме, где и был посажен в грузовой, как видно, военный самолет.
Позади кабины пилотов нашлась еще одна каюта с шестью вполне себе комфортабельными креслами.
Ну, время такое, летать по стране беспрепятственно могут только партийные и хозяйственные руководители, поэтому и позаботились о комфорте пассажиров.
Еще через час появился сам Лаврентий Берия с двумя охранниками и одним помощником, после чего моих отпустили.
Еще долго заносили всякие корзины и свертки в салон, с подарками и гостинцами от прекрасной грузинской земли летит в Москву товарищ Берия.
Только успел со всеми поздороваться, как мы взлетели и ровное гудение винтов начало меня укачивать в сон. Потом еще одна посадка для дозаправки, и мы снова в воздухе. Да, в эти времена самолеты летают со скоростью двести-двести пятьдесят километров в час, а через четыре-пять часов им обязательно требуется дозаправка.