Царская охота (СИ)

В приемной Дмитрий Кузин сидел за своим столом и внимательно изучал какую-то бумагу, хмурясь и делая пометки в развернутый перед ним лист.
— Поручик Орлов прибыл, — отрапортовал Семен от порога. Дмитрий Иванович поднял на него взгляд.
— А, поручик. Сегодня ты просто на редкость вежлив, — Кузин усмехнулся и кивнул на дверь кабинета. — Государь ждет, проходи. — И он снова уткнулся в свою бумагу, а Семен опешил. Как так государь ждет? Он не был готов к тому, чтобы встречаться с государем. Видя его нерешительность, Кузин поторопил. — Поручик, в прошлый раз ты не был столь робок, иди, неча государя Петра Алексеевича ждать заставлять. И вот как сказать этому церберу, что в прошлый раз он очень устал, да еще и тати те, и жуткая ответственность за просто невероятные ценности, о стоимости которых он старался даже и не думать, чтобы сердце поберечь, вот и пер напролом. А сейчас-то совсем другое дело. Вот только Кузину этому было плевать на его Орлова метания, поэтому, чтобы не позориться еще больше, Семен вдохнул побольше воздуха, как в то время, когда пацаном прыгал жарким летом в озеро, что за их домом раскинулось, и вошел в кабинет.
Государь стоял у окна, глядя на улицу. На звук открывшейся двери он повернулся, окинул его внимательным взглядом, и рукой указал на кресло, стоящее перед столом. Сам же он отошел от окна, сел за стол и почти минуту молчал, разглядывая начавшего уже нервничать под этим пристальным взглядом поручика. Наконец Петр Алексеевич открыл рот и негромко произнес.
— Я хочу предложить тебе, Семен Федорович, немного поработать на благо отечества своего и сопровождать на Британские острова графа Головкина Гавриила Ивановича, коего я отправляю туда с очень важной и секретной миссией. А еще об одном одолжении хочу попросить лично. В Лондоне проживает некий Джон Картерер, граф Гренвилл, он задумал совершить немыслимое, руками своего посла и его жены организовал покушение на меня и мою невесту, будущую императрицу Российской империи. Этого, как ты понимаешь, Семен Федорович, простить никак не могу. Мои предки мне этого не простят и лично в Аду у чертей будут вилы выхватывать, чтобы поглубже в кипящее масло затолкать, — он усмехнулся, глядя, как Орлов пытается переварить тот факт, что Петр всех своих предков в Ад определил, и себя заодно. Когда до поручика дошло, на что Петр Алексеевич намекает, то медленно кивнул, а государь откинулся на спинку кресла и устало произнес. — Ну что же, считаю это за согласие. Давай теперь обсудим детали…
— Думаю, что в этой таверне мы и остановимся, перекусим и отдохнем, — жизнерадостный голос сэра Ричарда вкупе с остановкой кареты вырвал Орлова из его полусонного состояния. Да размяться и проветрится не помешало бы, как и до ветру сходить. Семен отворил дверь, первым выпрыгнув из кареты, окидывая двор таверны, в котором они остановились внимательным взглядом, как же здесь непривычно-то, но ничего, и не к такому привыкали.
* * *
Варя потянулась, расправляя затекшие плечи, прежде чем накинуть манто из соболя, чтобы ехать домой. Сегодняшний день был очень насыщен. Государыня отправилась в Новодевичий монастырь, куда переселили из Кремля Вознесенский. Переселение прошло мирно без каких либо казусов. Были уже даже возведены все наказанные государем нововведения и медикусы вовсю осваивались в открытом гошпитале. Вот только специфика женского монастыря накладывала определенные проблемы в выборе пациентов. И как раз-таки разрешить эту проблему и попросили в отсутствие государя Филиппу, которая даже сначала испугалась, потому что это было уже очень важное решение от принятия которого зависело очень многое. Это не самым смышленым мальчишкам под завистливые и восхищенные взгляды остальных по пять серебряных рублей подарить, пожав при этом руку, это принять вполне самостоятельное политическое решение, которое могло существенно повлиять на жизнь как Москвы, так и распространиться по всей России, ежели окажется удачным. И как тут угадать?
 
Чуть позже, когда Филиппа в сопровождение своего секретаря, фрейлин и Шереметьева ходила по залу просторной чистой палаты, которая пока что не начала принимать пациентов, то увидела молодого парня, который заскочил в палату из другого входа, и тут же был оттеснен гвардейцем охраны в сторону.
— Постой, — Филиппа решительно подошла к парню, держа, однако, дистанцию. — Кто ты такой?
— Я-то? — парень явно растерялся, от того, что государыня к нему обратилась, но тут же опомнился и быстро отрапортовал. — Коноиди Павел Захарович, студеозус Лейденского университета медицинского факультета. Прибыл на побывку к дяде, Анастасию Коноиди, коему было поручено переселение и обустройство этого монастыря.
— Значит, ты будущий медикус? — Филиппа смотрела на парня благожелательно, и он немного расхрабрился, отвечая теперь уже без задержек.
— Да, государыня, — он легко поклонился, а когда выпрямился, то натолкнулся на напряженный взгляд темных глаз Филиппы.
— Скажи, Павел Захарович, а какой именно гошпиталь ты бы открыл здесь, ежели это было в твоей власти? — наконец медленно, тщательно подбирая слова, спросила у него Филиппа.
— Ну, монастырь-то женский, вот и надо чтобы тут исто бабьими делами занимались, особливо родами. И школу повивальную при гошпитале открыть, ведь чаще всего женщины в родах погибают только потому, что им никто вовремя не помог. Есть конечно случаи, когда ничего сделать нельзя, но их гораздо меньше.
Филиппа выслушала его, кивнула и, быстро развернувшись, направилась к выходу. Сопровождающие удивленно переглянулись и поспешили за ней. Вернувшись во дворец, Филиппа приказала найти Бидлоо, а когда тот явился, заперлась с ним в кабинете, захватив с собой только Воронцова и Шереметьева. Анна Гавриловна снова только головой покачала и призвала фрейлин заняться делом, которое на ее взгляд было наипервейшим — подготовкой к свадьбе.
Филиппа заседала с Бидлоо почти час, после чего тот вышел с задумчивым видом, а на следующий день Варя прочитала в газете, которая прекрасно и без Юдина издавалась, он подобрал в свое время отличную команду, что по указу государыни-невесты при всех женских монастырях велено открыть гошпитали, для родовспоможения и другой помощи женщинам и новорожденным младенцам. При этих гошпиталях будут обучаться не только будущие медикусы, но и повитухи, и что с того момента, когда пройдет год, после открытия школ, никто из повитух не будут иметь права принимать роды, ежели не будет иметь бумаги о том, что окончила энту школу. И караться самоуправство будет жестко и беспощадно.
Варя тогда только подивилась тому размаху, что задумала государыня, но не могла ею не восхититься, в очередной раз подумав, что у этих людей: у государя, у государыни, даже у беспутной Елизаветы Петровны, голова как-то по-другому работает, не так как у них, тех кто попроще, и кому не нужно думать такими просторами, как империя Российская.
Выйдя на улицу, Варя поежилась. Почему-то вместе с темнотой, а темнело зимой всегда рано, на улице становилось как будто холоднее. Девушка осмотрелась по сторонам. Интересно, а где ее карета? Она же просила подать к крыльцу к этому времени.
Но просто так стоять было холодно, и Варя решила пройтись, ожидая, когда кучер очнется и решит отвезти ее домой. Идя по тропинке, Варя завернула за угол дворца, намереваясь тут развернуться и пойти в обратном направление. С этой стороны окна практически не светились и тропинка, да и все окружающее пространство было погружено во мрак. вдохнув морозный воздух, Варя уже развернулась, чтобы выйти на свет, но тут почувствовала, как горячая рука легла ей на лицо, закрывая рот, а второй рукой, напавший на нее сзади мужчина, обхватил ее за талию и куда-то потащил. Замычав в прижатую к ее губам ладонь, Варя начала брыкаться, но тут же почувствовала, как ее прижали к камню дворцовой стены спиной, навалившись крепким телом, настолько сильно вжимаясь в нее, насколько позволяла надетая на них обоих одежда.
 
— Знаешь, сначала я на тебя жутко злился, когда из-за тебя получил это отвратительное поручение. Потом моему возмущению не было предела, когда меня оставили здесь, продолжать помогать государыни, хотя я всем своим естеством жаждал поехать с государем, потому что мог ему понадобиться гораздо больше, чем, выбирая между белым и… белым кружевом. И что греха таить, злился я на тебя, ведь это все из-за того нелепого столкновения произошло, — услышав горячий шепот Петьки Шереметьева, который почти касался губами ее уха, когда говорил, Варя почувствовала такое облегчение, что закрыла глаза и едва слышно всхлипнула. Но тут же разозлилась. Да как вообще посмел лапы свои распускать и нападать на нее как самый последний насильник? Изловчившись, Варя укусила его за ладонь так, что Петька вскрикнул и выругался. Отняв руку от ее рта, он зло прошипел. — Знаешь, Варенька, ты слишком долго смотрела на меня свысока, словно я не достоин ходить по той же земле, что и ты. Так что я так или иначе сейчас получу компенсацию, а ты урок.