Мир совкового периода. Четвертая масть (СИ)
– Боже упаси, что ты, я – ярый противник расстрелов, – поспешил я развеять его подозрения. – Убивать вообще нехорошо. Просто всё, что там было, надо оставить за пределами эмоций, пусть историки копаются, рассказывают нам о причинах и следствиях. Всё равно из виноватых, кажется, уже и в живых никого не осталось... А из жертв тем более.
Я слегка слукавил. В своё время я очень удивился, когда узнал, что в восьмидесятые ещё были живы Молотов, Маленков и, кажется, Каганович, которые в репрессиях точно были замараны по самое не балуйся. В принципе, таких бывших сейчас найти ещё было можно – с тридцать седьмого года прошло меньше полувека, а люди иногда живут очень долго. [3]
– Ну если только так подходить... – протянул Врубель. – Хотя, думаю, об этом нужно помнить всегда – слишком черная страница в нашей истории.
Я молча кивнул, задавив в себе слова про «платить и каяться». Эта либеральная мантра всегда стояла у меня поперек горла – ни я, ни мои предки в той вакханалии тридцатых не участвовали точно, ни с какой стороны, платить мне лично было некому, а каяться – не за что. Чего как раз не скажешь о многих либералах, у которых в роду кровавых упырей было великое множество.
Вместо этого я отложил уже найденную фотографию с Бобом и продолжил просмотр. Впрочем, там оставалось немного – вскоре я нашел ещё парочку снимков, и Врубель ничего не сказал про обстоятельства, при которых они были сделаны. Но на одном из этих фото нужная персона была изображена в компании с Аллой – я показал ей, и она смущенно отвела глаза.
– Это было где-то на Патриарших... даже не помню, кто там пел, – пробормотала она.
Врубель принял у неё карточку – но лишь покачал головой.
– Тоже не помню... Пел не Лёшка, это точно... но кто? – он вернул фото мне. – Заберешь их?
– Да, потом верну, – пообещал я. – Спасибо, ты нам очень помог.
– А... А что случилось-то? – спохватился он. – Боб же ещё в армии.
– Это я к его возвращению готовлюсь, – улыбнулся я. – Надо же знать, как он выглядит.
Меня удивило, что он не задал ни одного вопроса о том, что происходит в Москве прямо сейчас. Ну а я эту тему поднимать не захотел.
[1] Егор слишком оптимистичен, хотя технологии передачи изображений на дальние расстояния в СССР использовались, но не частниками. А с факсами было вот так: «В Советский Союз первые факс-машины были «завезены» в 1987 г. По данным Министерства связи СССР, сейчас в нашей стране их насчитывается около 100 штук, и установлены они в ряде министерств и государственных учреждений» (отрывок из статьи в «Аргументах и фактах» от 01.07.1989).
[2] Юрий Трифонов, «Дом на набережной». Книга вышла в 1976-м, 4-серийный фильм снят в 2007-м для НТВ.
[3] Молотов скончался в 1986-м, в 1984-м Черненко даже восстановил его в партии (правда, подпольно, без объявления в печати). Маленков дожил до 1988-го, Каганович умер в 1991-м – эти участники «антипартийной группы» так в партию и не вернулись, Черненко почему-то не стал этого делать, а Горбачеву сразу стало не до них.
Глава 16. Моя паранойя
В этом времени ещё не появилось продолжение проспекта Маршала Жукова до самого МКАДа, Звенигородское шоссе было кривой улочкой без выхода на стратегические магистрали, а Хорошевское – локальной дорогой для жителей того района города, которые обитали вокруг станции метро «Полежаевская». В общем, тут и в далеком будущем навигаторы строили хорошо запутанные маршруты, ну а сейчас нужно было накатать по этим лабиринтам не один день и не одну неделю, чтобы понять логику московских дорожных строителей.
В условиях переворота всё это означало, что военная техника сюда могла заехать только случайно – кажется, даже с Ходынки прямой дороги на «Полежаевскую» не было. Поэтому у метро всё ещё дежурили скромные постовые милиционеры без автоматов, а обычные граждане занимались своими воскресными делами. Правда, день уже клонился к вечеру, и дел у людей оказывалось не так много.
– Ты был прав, – сказала Алла, когда мы остановились покурить. – Только я не понимаю, зачем ему всё это?
Я помолчал. Поступки некоторых людей были мне непонятны всегда, в любые времена. Помнится, я удивлялся, когда народ радовался начавшей в девяносто втором приватизации – с повальной распродажей государственной собственности, с ваучерами, которые Чубайс оценил то ли в две, то ли в три «Волги». Мои знакомые носились с этими ваучерами, как с курицы с яйцом, всерьез прикидывали, куда их выгоднее вложить и всё такое; я свой отдал бывшей первой жене – формально в пользу сына, а неформально мне было пофиг, как она им распорядится. Кажется, через год или два она их продала долларов по сорок за штуку – и была этому очень рада. Многие же просто вложили свои бумажки в какие-то странные конторы, которые быстренько позакрывались, ну а все «Волги» достались тому же Чубайсу и его присным.
Совсем скоро по историческим меркам тот же народ начнет массово поклоняться всяким Чумакам и Кашпировским, заряжать банки с водой во время их телевизионных сеансов и верить в целебные свойства обычной воды. Кажется, уже сейчас есть фанаты Джуны – и непростые, чуть ли не на самом верху, а исследованиями паранормальных способностей этой женщины занимается целая лаборатория в насквозь государственной Академии наук. [1]
Чуть позже советские люди вообще будут верить всему и во всё, что им скажут по телевизору или напишут в газетах – например, они будут уверены, что в московском метро бегают двухметровые крысы, которые пожирают машинистов поздних рейсов. Да и все байки про Сталина, Берию и прочих старых вождей Советского Союза тоже родом из конца восьмидесятых – странного времени, которое потом уже не повторится. То ли массы получили иммунитет к слишком наглому вранью, то ли ещё что. Впрочем, этот иммунитет сработал не во всех частях огромной страны.
– Кто знает, – я пожал плечами. – Ему же зачем-то было нужно ломать тебе личную жизнь? Человек такой поганенький. Может, ему кто написал из дружков – так и так, очередной наезд на нового жениха Аллы закончился провалом, Родька в тюрьме, мы под колпаком. А он решил, что надо самому разбираться... вот и разобрался. Теперь тоже сядет, как поймают. Правда, именно сейчас могут и не поймать – пристрелят, если с ножом на патруль выскочит, всё-таки чрезвычайное положение действует, а с ним шутки плохи. Менты и военные все на нервах, сначала будут стрелять, а уже потом разбираться. Впрочем, меня бы такое развитие событий устроило бы больше, чем любое другое. Только не думай, что я кровожадный... а то твой Дима уже так подумал, пришлось в темпе оправдываться.
– Он не мой! – возмутилась Алла.
– Ну а чей же ещё? Точно не мой, – я улыбнулся. – У него такая каша в голове... интересно, это у всех творческих людей так? Что скажешь?
– Откуда я знаю?
– Среди твоих знакомых творческих людей явно больше, чем среди моих, – пояснил я. – Впрочем, технари тоже умеют удивлять, но в их действиях можно найти и голый расчет, а вот у творческой интеллигенции обычно одни эмоции.