Кот в малиновом тумане (ЛП)

Хотя, это может быть и какой-нибудь поздний прохожий, вроде самого Мэтта.
В три часа ночи?..
Мэтт сунул руки в карманы, чтобы удостовериться, что в них ничего нет, кроме его собственных кулаков и нескольких завалявшихся монеток, и обернулся.
Человек шел по улице метрах в пяти от него, не собираясь никуда сворачивать. Он был одет в деловой костюм — странный наряд для прогулок в данном пустынном месте в это глухое время.
Ну, по крайней мере деловой костюм был лучше какого-нибудь готичного одеяния, вроде монашеской рясы с капюшоном.
Скривившись от религиозных ассоциаций, услужливо подсказанных воображением, Мэтт посторонился, не желая, чтобы незнакомец догнал его на этой безлюдной улице, провоцируя на бегство или драку. Он отошел с края тротуара поближе к закрытым магазинам и пошел вдоль стены, пока не достиг большой витрины, залитой отраженным светом ближнего фонаря. Там он остановился. Теперь сам Мэтт выглядел некой готической фигурой — свет, струящийся сверху, сделал его облик подобным скелету.
В темном зеркале витрины химчистки отразился приближающийся незнакомец. Мэтт наблюдал за ним краем глаза. Тот сделал несколько шагов и остановился.
О, Боже. Мэтт повернулся к нему, настороженный, но пока еще не слишком-то встревоженный. Этому костюму, возможно, десяток лет, а его обладатель — просто бездомный, рыщущий по помойкам в поисках еды. Он явно не гангстер.
— Тебя весьма трудно было отыскать, — сказал человек.
Знакомый тембр голоса задел какую-то давно забытую струну в душе Мэтта.
— Да не очень, — ответил он осторожно. — Я просто работаю в ночную смену.
— К счастью, я тоже. Иногда.
Мэтт мог бы поклясться, что знает этот голос, но человек стоял в тени, и разглядеть его было невозможно.
— Зачем вы меня искали?
— Ты сам этого хотел.
Мэтт потряс головой в полном недоумении. Разговор зашел куда-то не туда.
— Кто вы такой?
— Какая забывчивость, — человек подошел поближе. Ближе, чем хотелось бы Мэтту, но его лицо все еще оставалось в тени.
Зато Мэтт мог рассмотреть фигуру. Сухой, поджарый тип, из тех, с кем не стоит связываться, хотя, кажется, не молодой. Может, это какой-то родственник покойного отчима, который услыхал, что Мэтт разыскивал Клиффа Эффингера, и теперь, когда тот мертв, желал узнать, зачем это ему было нужно? Возможно, он подозревал, что Мэтт как-то связан с убийством?..
— Эй, — сказал человек. — Я не могу понять, то ли ты чересчур доверчив, то ли чересчур беспечен. Ну, и?..
— Если не хотите это проверить, я вам не советую подходить ближе, пока не представитесь.
— Эх, Матфей-Матфей, а ведь я должен был бы оказать неизгладимое влияние на всю твою жизнь!
Мэтт остолбенел как раз тогда, когда, по идее, больше всего следовало собраться и бдить.
Этот голос, да еще назвавший его полным именем, вызвал в памяти мгновенный образ скромного кабинета, уставленного книгами, и поросший деревьями дворик за единственным окном. Очень красивый дворик, на самом деле.
— Буцек, — коротко сообщил человек, обрывая беспомощное барахтанье Мэтта в волнах воспоминаний. — Вспомнил?
— Господи, отче, я забыл!.. Я ведь действительно оставил свой телефон в семинарии, но они так мялись, я даже не думал, что вы со мной свяжетесь…
— Я бы и не стал, если бы дела не привели меня не куда-нибудь, а в Лас-Вегас. И мне как раз передали твое сообщение. Почему бы нам не возобновить движение? Пока мы тут стоим, «Серкл Ритц» не становится ближе.
— Вы знаете, где я живу?
— Ты оставил адрес.
— Да, точно. Но телефон и адрес КонТакта я не оставлял. Как вы…
— Я много езжу, и привык досконально все проверять. По работе.
Они пошли рядом — Мэтт и тот, другой, немного выше него ростом. Чувства Мэтта метались между такими же совместными беседами и прогулками по буколическим окрестностям семинарии в Индиане и этой темной дорогой домой… десять лет спустя.
Несмотря на то, что другие семинаристы не любили и побаивались отца Буцека за проницательность и строгость, Мэтт его всегда обожал. До тех пор, как…
 
— Вы оставили служение, — сказал он. Тоном обвинителя.
— Ты тоже, — напомнил Буцек. — Должен сказать, Матфей, что я удивлен. Удивлен и огорчен.
— Меня зовут Мэтт, и оставьте ваши увещевания тем, кому они могут пригодиться.
— Ух ты. Ладно, вернемся к настоящему времени. Я не так и не смог понять по твоему поведению, кто ты теперь: человек, который рвется встретить лицом к лицу потенциально опасного ночного незнакомца или милый католический мальчик, смиренно ожидающий, пока его ограбят.
— Я могу за себя постоять. На меня еще никто не нападал по дороге домой. До сегодняшней ночи.
— Ах, да, боевые искусства. Я помню, ты, придя в семинарию, уже был мастером. Вот не помню, что это было. Тайквондо? Карате?
— Все, что кажется подходящим в каждом конкретном случае, и я не имею в виду — на тренировке. Тренировки были тогда. А теперь я могу постоять за себя.
Буцек кивнул.
Отец Буцек! — настойчиво поправил внутренний голос. Некоторые вещи должны всегда оставаться неизменными: приходская церковь, рядом с которой ты вырос; Папа Римский; священник, который был твоим духовным отцом в семинарии. Это ты можешь отпасть, можешь отречься, как апостол Петр, можешь даже, по иронии судьбы, оставить служение в возрасте тридцати трех лет, но эти вещи должны оставаться неизменными. Буцек — порой потрясающий, вечно мудрый, с интеллектом, позволяющим ему видеть вещи насквозь. Отец Буцек, знавший даже то, в чем каждый семинарист боялся исповедаться.
— Там, в паре кварталов, «Бюргер Кинг», — сказал Буцек. — Пойдем, выпьем по чашечке кофе.
— Я не пью кофе по ночам.
— В трех кварталах отсюда есть бар.
— Вы хорошо осведомлены. Но я не хочу спиртного.
— Тогда пошли в «Бюргер Кинг». Во всяком случае, это более подходящее место для парочки бывших священников, чем бар.
Закусочная «Бюргер Кинг» была, к тому же, освещена гораздо лучше, чем бар.
Мэтт чуть не ослеп от бьющего в глаза света, но послушно встал в очередь рядом с Буцеком, как примерный заключенный, и взял обычный гамбургер и картошку-фри.
Буцек заказал себе сэндвич с курицей, который он как следует посыпал перцем и намазал сверху горчицей.
Они уселись за гладкий стол, на гладкие сиденья, созданные для того, чтобы посетители скользили по ним туда-сюда, приходя и уходя, в бесконечном круговороте.
Вокруг них люди болтали, жевали, стучали подносами, приходили и уходили. Хотите уединения? Притормозите, когда все вокруг спешат.
— Хорошо выглядишь, Мэтт, — Буцек сразу принял цивильную форму имени Матфей, как будто был рад стереть лишнее напоминание о их прежней жизни.
Он медленно пережевывал свой сэндвич, наклонив голову к столу, его лоб пересекали морщины, но не от беспокойства, а от постоянного поглядывания поверх сэндвича на Мэтта. И, возможно, от любопытства.
— Мне… непривычно звать вас просто Фрэнком.
— Ничего, зови. Мы провели столько часов за изучением теологии, служения, святости, этики… Догадываюсь, что я никогда не знал тебя толком, правда?
— Да и я вас, — Мэтт нехотя выволок вялый кусочек картошки из лужицы кетчупа, выдавленного им на бумажную тарелку из нескольких маленьких пластиковых пакетиков. Это выглядело, как свернувшаяся кровь. — Когда вы отказались от сана? Вы… женаты?
Фрэнк скривился, как будто на зуб ему попала куриная кость в сэндвиче:
— Отказался… вскоре после того, как ты закончил семинарию, так что я ветеран-отступник. Да, женат. Уже восемь лет.
— А она…
— Католичка? Да. Преподаватель музыки в школе. Вдова. Трое сыновей-подростков, — Буцек расхохотался так, как никогда не смеялся в семинарии — громко и, кажется, над самим собой: — Я по-прежнему духовный наставник, Матфей… Мэтт. Вроде как.
— А своих детей у вас нет?
— Нет, — ответил он коротко, закрывая тему.