Притворная дама его величества (СИ)

Шок! Сенсация! Уберите от экранов детей и беременных женщин! Ее величество вместе со свитой съедена стаей лезаров. Я тяжело привалилась к стенке и закрыла глаза.
Мы прижались друг к другу. Нам было тепло. Нам было даже удобно, но все равно это было какое-то ожидание смерти. Такое, непредсказуемое. Не знаю, как прочие дамы, но я не хотела надеяться ни на что, отключила все возможные мысли и все-таки провалилась в сон, а проснулась от резкой боли в плече.
Антуана с такой силой вцепилась в меня, что я чуть не заорала, но вовремя вспомнила все и только дернула руку. Антуана же приложила палец к губам и указала на темное окно — «послушай!».
София и Теодора спали. Я насторожилась: кто-то ходил там, снаружи, лезар, человек? Волк? Да мало ли кто?
Но потом в стенку раздался стук, и прежде, чем остальные сообразили, я завопила:
— Эй! Там, кто там! Мы живы! Помогите нам!
Наверное, случись это все в прошлой жизни, я разрыдалась бы от облегчения. Ну или в этой жизни, если бы нападение пришлось на период буйства гормонов. Буйство было сильным, но кратковременным, в остальное время Мариза была даже спокойнее, чем Мария в те годы. Только что не такая уставшая, где мои подлинные двадцать лет? 
Сейчас я просто взирала на все с облегчением. Пусть кругом была бойня — люди, лошади… 
— Не позволяйте ее величеству смотреть! — прошипела я Антуане, вылезавшей следом за мной.
Дормез лежал на боку, и один из стражников, которому удалось уйти, качая головой, осматривал веревки на крыше. Он перехватил мой многозначительный взгляд, кивнул и подошел ближе.
— Кто-то привязал тушу, ваша милость. Видите? Она и приманила их.
Да, я даже знала когда. Я запомнила — когда мы последний раз меняли лошадей. Как дать ему понять и при этом самой не подставиться?
— Последняя деревня, — сказала я. — Иначе лезары напали бы раньше.
Ее величество увели в экипаж, который ушел в лес от атаки лезаров, а потом добрался до ближайшей деревни и привел подмогу. Как признался стражник, был единственный шанс: мчаться за помощью и надеяться, что мы не вылезем из дормеза. Несколько стрелков, которые пытались помочь нам, поплатились за это жизнью. Ближе к утру к дормезу подкрались «разведчики» и выяснили, что лезары улетают. Когда свалил последний, нас пришли выручать.
— Значит, нельзя было ехать в таком экипаже, — подвела итог я. — Нужна была легкая и проворная карета. А знаете, кто приказал снарядить дормез?
Бедняга вылупился на меня. Что? Ах, да. Традиции и «как же иначе»?
Мне все же требовалось еще кое-что уточнить.
— А как же армия? Когда идет война? Как лезары не нападают на армию?
— Ваша милость, однако, шутить изволит. Такую тушу только из пушки можно, и мушкет не всегда пробьет. А так… — он немного смутился и прикинул, говорить правду или зачем-то меня пощадить. — Так это, ваша милость, трупы, им-то ведь все равно уже?.. Вот и оттаскивают их с поля боя, ну а так, если уж полководец хорош, так и использует лезаров. Вот генерал де Сото, отец господина маркиза, он же боем у гор Пирреи прославился знаете почему? Так дождался, пока эсканцы на нас пойдут, а там из мушкетов первые ряды покосил… Так неинтересно вам это, наверное, ваша милость.
Ну почему, вздохнула я, интересно, но не стоит показывать интерес.
Да, я успела узнать, что похороны тут не носят такой сакральный характер. Собственно, и хоронили-то далеко не всех, разве что королей и отцов церкви, прочих сжигали. На войне было не до условностей, тем более что Книга гласила — душа покидает тело по воле господней. «Не хранят ветхий дом, но рушат», — так было сказано. 
Мы прибыли в монастырь поздно вечером. 
Первое, что я увидела в наступивших сумерках — это поля. Мрачный лес внезапно кончился, и во все стороны потекла бесконечная юная зелень и синий бархат неба над ней. Выплыл месяц, тоненький, острый, гулял ветерок, с полей пахло чем-то сладким и терпким. Затем в темноте проступили яркие огоньки и очертания стен. 
Я была во многих европейских монастырях. Пафосные громадины Франции, яркие, аккуратные ряды прилепившихся друг к другу домиков в Германии, сливающиеся с горами и зеленью галереи на Кипре. И я, конечно, не разбиралась в конфессиях, да мне было это и безразлично, но я гадала — на что будет похож монастырь в этом мире?
 
Наверное, ни на что и на все сразу одновременно. Двухэтажные строения с темными крышами, под которыми горели знаки. Сводчатые арки. Окна причудливо раскрашены в красные и белые цвета, в ночи они казались черно-белыми, и только подъехав ближе, я рассмотрела, что все же красный. Цвет Ордена Возмездия, вспомнила я. 
Монастыри здесь не обносили заборами. Я еще на картинках увидела это и удивилась — как, ведь во все времена монастыри были укреплениями? Но оказалось, что из-за того, что религия была для всего мира едина, никто и никогда не покушался на священные земли. Вот что, поняла я, это потому, что есть магия, нет ни сомнений, ни разногласий, и различия лишь в ритуалах, но различия территориальные, так, например, в Клейдарии использовали виноград, а у нас — яблоки для церемонии «восхваления урожая». В какой-то притче я даже прочитала такое — «нет воина и врага, есть творение Господа, и в каждом доме Господнем каждый найдет кров и хлеб».
Орден Возмездия содержал госпитали!.. И, может быть, что-то еще сохранилось, пусть войн сейчас нет?
Мы въехали в распахнутые ворота. «Да будет дверь приюта Господня открыта для всех», прочитала я белую вязь на темном фоне. Нас охватила странная тишина. Только цокот копыт, скрип колес, разошедшиеся сверчки.
Монастырь был, разумеется, женским. Мать-настоятельница вышла к нам в сопровождении нескольких монахинь. Светлая одежда — о, какая удобная! Точно такая же, какую монахини носили у нас, только волосы покрыты иначе, и у каждой легкое покрывало на голове скрепляет трехлистный цветок. Его символическое значение я тоже знала — три лепестка, три ордена. 
Встреча вышла искренней и душевной. Монахинь не касались придворные требования и запреты, мать-настоятельница обняла за плечи ее величество, бережно повела в дом. Одна из монахинь, самая суровая с виду, отдавала распоряжения нашим сопровождающим, прочие занялись нами.
— Я сестра Аглая, — представилась мне молодая монахиня. — Я позабочусь о вас, сестра. 
У меня голова кружилась от тишины и запахов. От того, каким покоем веяло от монастырских стен. Казалось, что даже небо над зданиями другое — звездное-звездное, мягкое и очень близкое, протяни руку — и дотронешься до него. 
Стоило мне оказаться под крышей, как я осознала — никуда не хочу уезжать. Можно было назвать как угодно — предрассудки, иллюзия, самовнушение, но мне дышать здесь было легко. А может, это была память тела Маризы, кто знает, она ведь тоже могла мечтать о монастыре, только не говорить никому об этом? Или это мне, Марии Успенской, монастырь напоминал то, что было и в моем прежнем мире?
Сестра Аглая вела меня полутемными коридорами. Увы, но я не заметила, куда отвели королеву, и огромным усилием я заставила себя сбросить морок и безмятежность. Опасность может подстерегать где угодно. За любым углом может таиться смерть.
— Вы примете ванну и переоденетесь с дороги, а затем я покажу вам, где покои сестры Софии, — сказала Аглая. Я кивнула: сестрами здесь монахини называли всех, и мирских, и служащих господу. И для королев исключения не было.
Она внезапно остановилась и указала мне на дверь.
— Я вернусь за вами, когда вы увидите в окне месяц, — загадочно пообещала сестра Аглая и, коротко прижав руки к груди, повернулась и пошла по коридору. Я пожала плечами: месяц так месяц. Зато я смогу вымыться и надеть на себя что-то другое. Повезет, так, может, монашеское платье?
Без всякой задней мысли я открыла тяжелую дверь. Комната оказалась небольшой, никакой ванны в ней не было, зато за столом, на котором угадывались очертания кувшина и чего-то съестного, кто-то сидел.
  
Глава тридцать пятая
 
— Здравствуйте, честный брат, — выдавила я, рассмотрев, что это почтенных годов монах.