Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (СИ)
– Я видела. Насчет Ционы… – она изящно отпила кофе, – дело твое, но, как нас учит Писание, все тайное когда-нибудь становится явным, Джон. Дети могут понять, что она жива… – герцог отмахнулся:
– Очень надеюсь, что ее давно расстреляли. Маленький Джон с Полиной никогда ничего не узнают…
Во сне дочка сидела с удочкой на палубе баржи, свесив испачканные илом ножки в теплую воду. На рыжих кудряшках белел венок из ромашек, солнце играло в ее волосах. Полина подняла голубые, прозрачные глаза. Девочка улыбалась:
– Смотри, папа, солнышко… – на носу и щеках девочки высыпали весенние веснушки:
– Странно, на дворе нет солнца… – Джон замер, – день туманный, но в лесу что-то блестит… – он велел кузенам:
– Пригнитесь… – неслышно достав пистолет, он прицелился. Прогремел выстрел, пуля оцарапала ствол сосны. Они услышали твердый голос, на русском языке:
– Погодите, я пришел с миром… – седобородый старик в тулупе и валенках выступил на поляну. На голову он нацепил старый треух, оружия на нем Джон не заметил. Незнакомец выставил вперед пустые ладони:
– С миром, – повторил он, – меня зовут Иван Григорьевич. Князев моя фамилия, – добавил старик.
Ледяная вода речушки обжигала руки. В черноте мелководья дрожали золотые огоньки звезд. К ночи прояснилось, мороз перехватывал дух. Полуденная метель оставила после себя заваленный сугробами лес. Волк хотел взять мощный фонарик, прицепленный к легкому рюкзаку. Князев остановил его:
– Нет нужды. Дорогу я знаю наизусть, да и распогодилось, как видишь… – в щели между деревянными ставнями избушки светила бледная луна. Ветер утих, ночь словно звенела от мороза. Выйдя во двор скита, Волк размеренно подышал:
– Градусов тридцать, не меньше. Какая луна огромная, я такой не видел никогда… – края диска расплывались во тьме. Светило будто зацепилось за маленький крест на поросшей мхом крыше крохотной часовенки. По словам Князева, скит построили при патриархе Никоне. В сумерках он сводил Волка на лесное кладбище:
– Летом здесь малина созревает, – заметил старик, – насельники оставили хорошее хозяйство. Тайга тоже пропитание дает… – он ласково погладил ствол сосны. На расчищенной от бурелома поляне поднимались вверх старообрядческие кресты. Князев смахнул снег с ближней могилы:
– Отец Арсений, здешний игумен. Я его не застал, он после революции скончался. Он волжский был, из Ярославля, но спасался в Москве, на Рогожской заставе… – Волк кивнул:
– Я о нем слышал мальчишкой. Он увел монахов из подпольного монастыря на север, в леса… – Максим вспомнил рассказы тестя:
– Николай Федорович Воронцов-Вельяминов назвал в честь игумена Арсения старшего сына. Тот потом стал революционером. Игумен спас Николая Федоровича в Москве. Он вылечил юношу. Бабушка Марта привела его в родительский дом, в день, когда бомбисты убили государя императора. Тогда погиб Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, и его второй сын… – после встречи с Петром Михайловичем, как старик называл покойного Питера, Князев подался на запад:
– У меня дела появились, – добавил старик, – по вере нашей. Жена моя умерла, – он перекрестился, – я постригся в тайные монахи, начал странствовать… – узнав о смерти Питера, он огорчился:
– Я канон скажу по рабу Божьему, – пообещал Князев, – хороший он был человек. Но сынишка у него растет, род его не прервется… – Волк велел кузенам не расспрашивать старика о гибели Горского:
– Что было, то быльем поросло… – оглянувшись на закрытую дверь сеней, он понизил голос, – мы знаем от Питера, что Князев служил у белых, на том бронепоезде. С тех пор тридцать лет прошло, полжизни человеческой…
Князев вернулся в келью с горшком примороженной, кислой капусты с клюквой и решетом картошки:
– У меня на делянке рожь растет… – он резал черный хлеб, – а за солью и остальным я к людям хожу… – Иван Григорьевич объяснил, что приверженцы нетовщины отрицают советские бумаги:
– Не только документы ихние от Антихриста, – вздохнул старик, – но и делить трапезу с ними нельзя. Нельзя признаваться, кто ты такой, нельзя за руку здороваться, али к ним в дома заходить… – он обвел взглядом притихших гостей:
– Но меня на сие не благословляли, – сказал Князев, – у меня иная стезя… – старик не распространялся о том, что он делал у людей, как Иван Григорьевич называл деревни, лежащие южнее и восточнее здешних лесов:
– Однако у него есть и соль, чай, спички, – понял Волк, – значит, он выбирается из тайги… – к чаю полагались медовые соты. Иван Григорьевич извинился за скудость трапезы:
– Как я сюда пришел, – заметил старик, – здесь еще проживал последний насельник. Его игумен Арсений перед смертью благословил на подвиг отшельничества… – дряхлый обитатель скита скончался на руках Ивана Григорьевича несколько лет назад:
– Мне скоро восьмой десяток пойдет, – сказал Князев, – а отец Иона дотянул почти до ста лет. Он сюда юношей пришел, среди чад игумена Арсения… – большой скит обнаружили антихристы, как Князев отзывался о сотрудниках гулага:
– До войны сие случилось, – старик вытащил из печи горшок с вареной картошкой, – почти всех монахов… – он повел рукой, – в общем, братия приняла мученическую кончину, – он перекрестился на красный угол кельи, – а отец Иона и еще двое успели бежать. Здешний скит тогда стоял заброшенным. Они привели строения в порядок, разбили огород… – став монахом, Князев оставил охоту, но позволял себе рыбу:
– Я даже пироги пеку, – усмехнулся старик, – получите от меня припасы в дорогу… – Волк вызвался сходить с Князевым за водой. Колодца в маленьком скиту не вырыли. Каждый день старик приносил несколько ведер из журчащей по камням чистой речки.
Железная ручка резала ладонь, даже сквозь перчатку. Подняв ведро, Волк заметил, что старик смотрит в небо. На усеянном созвездиями небосклоне переливались разноцветные всполохи. Отчего-то оробев, Волк откашлялся:
– Иван Григорьевич, значит, мы можем оставить у вас груз, пойти на восток налегке… – после ужина кузены улеглись на составленные лавки, прикрытые спальными мешками. Джон, на хорошем, но с акцентом, русском, поблагодарил Князева за приют. Старик отозвался:
– Пока вы сюда не вернулись, благодарить не след, Иван Иванович… – так старик называл герцога, – у вас впереди долгий путь… – что-то пробормотав, Князев повернулся к Волку:
– Они пойдут на восток, – в глазах старика сияло отражение луны, на белоснежном снегу, – то есть твоя родня пойдет. У тебя другая дорога, Максим Михайлович… – Волк помолчал:
– Какая, Иван Григорьевич… – старик забрал у него ведро: «Ты должен спасти свою дочь».
Лыжи катились по мягкому снегу, вершины раскидистых елей уходили в непроницаемый туман. Дымка стояла и вокруг них. Волк поднял палку:
– Дальше метра ничего не видно, а компас бесполезен. Ладно, надо перевалить плато. Тогда до колонии Рауля останется не больше дня пути… – его тронули за плечо:
– Плато в трех километрах на восток, – заметил Джон, – давай устроим перекур… – из тумана появились очки Меира, замыкавшего маленькую колонну. Полковник протер стекла:
– Запотевают, из-за дымки. Иван Иванович, – он усмехнулся, – прав. Мы поднялись до рассвета… – Меир вскинул голову, – правда, непонятно, когда случился рассвет… – ночной мороз спал. Волк снял перчатки:
– Ноль градусов, а то и больше. Откуда такие перепады температуры? Для середины зимы это странно, мы близко от полярного круга… – чиркнула спичка, в белесой дымке замерцал огонек сигареты:
– В день, когда погибла Констанца с семьей, на острова тоже наполз туман, – вспомнил Джон, – очевидцы говорили, что дальше пары футов ничего было не разобрать. Ветер исчез, море не штормило, но потом началась гроза… – ему послышались отдаленные раскаты грома. Он незаметно взглянул на кузена:
– Нет, все тихо. Надеюсь, такая погода простоит подольше. Туман нам очень на руку… – по упрямому выражению в голубых глазах, Джон понял, что переубеждать кузена бесполезно. Ранним утром, когда они с Меиром, пользуясь русским выражением, чаевничали, дверь сеней хлопнула. Опустившись на лавку, Волк подышал на руки: