Русалья неделя
Мы с дедом ещё немного посидели на лавке и отправились по домам, спать. И снилось мне в ту ночь лесное озеро, и девушки, водившие на берегу хоровод при свете полной луны.
Хлопотун
В тот вечер мы с дедом Колей засиделись допоздна в моём саду. Беседка, которую построил я позапрошлым летом, освещалась керосиновой лампой. Уже опустились летние сумерки, по крыше беседки шуршали ветви яблонь, во дворах, то тут, то там, лаяли собаки. Деревня погружалась в тишину, наступала ночь. Где-то вдалеке громыхнуло, и на самом горизонте небо озарилось всполохом приближающейся грозы.
– Вот в таку-то ночь я с Хлопотуном и повстречался однажды, – задумчиво протянул дед Коля.
– С кем? – не понял я.
– Али не слыхал про такого – Хлопотун?
– Ни разу, – ответил я, – Расскажи, дед Коля, до грозы ещё минут пятнадцать-двадцать точно есть в запасе.
– Уж не знай, обернусь ли за это время, – протянул с сомнением сосед.
Я улыбнулся, тут же вспомнив, что байки деда Коли обычно растягивались на весь вечер. Рассказчик он был знатный.
Дед Коля глянул туда, где то и дело сверкали вдалеке молнии и ответил:
– Ладно, слушай, Петруша. Давно это было. Мне тогда годов семнадцать, поди-ка, было или около того. И жил у нас в деревне колдун. Афанасием звали. Виду был страшного – чёрный, косматый, росту высокого, глаза голубые-голубые, как лёд, прозрачные, взглянет на тебя и насквозь прошибёт. Боялись люди одного его взгляда, обходить стороной старались и не перечить с ним не в чём.
Ходили к нему только по великой нужде, когда выхода не было, да и не только наши, с других краёв приезжал народ. Афанасий знатный колдун был, конечно, всё умел – пропавших отыскивал, порчу снимал, а мог и наоборот навести, это кому что надобно, грозу мог наслать, дождь вызвать. Только больше-то злое он творил. А ежели что доброе и делал, то после оборачивалось это людям так, что не знай, что и лучше было бы. То горе, старое, или же это, новое. Плата это была за обращение к бесам.
Сказывали, будто по ночам он оборачивается белым, как снег, конём и ходит по деревне. После сумерек никто старался из дома не выходить и по деревне не шатались, боялись колдуна встретить в таком обличье. Однажды бабка Софья, что у погоста жила, видела, как белый конь между могил ходил, да что-то вынюхивал, а после встал и давай одну из могил рыть.
Утром-то люди пошли поглядеть, правду ли бабка Софья у колодца утром сказала али набрехала, пришли на погост, а там и точно могила разворочена, да свежая. Витька, мужик лет сорока, утоп на днях. Вот его-то могилу и разрыл белый конь. Мужики заровняли всё, привели в божеский вид, перекрестились да ушли. А бабка Софья на следующий день и слегла. Пришли наши бабы к ней, увидев, что нет её утром у колодца. А она на полу лежит, разбило её, бормочет что-то, не разобрать.
Ну бабы её в кровать-то уложили да за фельшером побежали. Был он один на несколько деревень и сёл. Жил в соседней деревне. Тот пришёл, осмотрел, головой покачал, сказал, что надо в город бабку Софью везти, в больницу. Пока лошадь искали, бабка Софья вдруг и заговорила. И вот что поведала она бабам, собравшимся у неё в избе. Дескать ночью не спалось ей как всегда, старость, что с неё взять. Ну, и сидела она, пряла. Тут вдруг в дверь постучали. Тихо так, робко. Удивилась бабка, испугалась даже – кто об эту пору станет шататься? А в дверь снова стучат.
Она тихонько в сенцы дверь отворила и спрашивает:
– Кто тама?
А ей с крыльца и отвечают:
– Открой, бабка Софья, холодно мне.
А голос такой утробный, глухой, и знакомый вроде, а чей, понять не может. Испугалась бабка, спрашивает:
– Да ты кто?
– Да я же это, Витька, сосед твой.
Бабка Софья так и села, в ту же минуту голос узнала. Это и правда Витёк был, сосед её. Дак ведь утоп он намедни. Заползла бабка в дом, ног не чуя, к окошку приникла и тихонько выглянула во двор. А там, на крыльце, как есть Витька и стоит, лицо чёрное, распухшее, живот вздулся, глаза как у лягушки выкатились. Бабка и потеряла сознание.
Утром очнулась, лежит она на полу, попыталась встать и не смогла. Так и лежала, пока бабы не пришли. А вот как дверь открытой оказалась, того она не могла взять в толк, ведь она Витьке не открыла. Увезли бабку в город, да только не поправилась уж она больше, померла в больнице-то.
И вот колдуна не стало. Обрадовались все, слов нет как! Думали вздохнут теперь свободно. Нашли Афанасия бездыханным у ворот своего дома. Пастух утром стадо погнал на луга, да и увидел эту картину. Созвал срочно деревенских. Сбежался народ. И видят – лежит Афанасий в своих воротах, головой на двор, половина тела во дворе, по пояс, а ниже пояса за воротами. Люди поначалу и тронуть его боялись. Потом глядят – вроде не дышит. Ну и подошли, куда деваться, не оставлять же его так. Хоронить надо, как никак. И вдруг видят – а у колдуна вместо одной ноги копыто торчит из штанины. Не успел из коня в человека оборотиться, помер.
Бабы вскрикнули, глаза платками закрыли, заохали. А мужики, хоть и испугались, но виду не показали. И вот как стали его подымать, так изо рта у него выскользнула змея чёрная-пречёрная, как смоль, и скользнула в кусты. Мужики, было, за лопатой, чтоб её перерубить, да пока бегали – змеи уж и след простыл, уползла. Ну, значит похоронили колдуна в тот же день, затягивать не стали. И не на погосте, конечно, такой всех усопших переворошит-перебудит, покоя земле не даст. Нельзя таких с добрыми-то людьми класть рядом. Да и земля на кладбище освящённая, не примет она его.
Погребли его в лесу, подальше от деревни. Ну, время прошло, стали и забывать вроде про страх люди-то. Выдохнули. Изба колдуна так и стояла пустая. Окна и двери заколотили досками и оставили. Витьку никто больше не видел, и решили люди, что приблазнилось бабке Софье. Мало ли. Человек старый, всяко могло быть. Да и темень ночью в деревне-то. Это сейчас фонари кругом, а тогда темень была. Зимой-то хоть от снега светло, а летом вовсе ни зги не видать. Как уж она могла разглядеть, что это Витёк? Как есть – приблазнилось, решили люди.
И вот раз гуляли мы с парнями да девками допоздна. Теперь-то колдуна нет, можно стало. Стали уже, было, по домам расходиться, гроза начиналась, покрапывать стало. Гром загремел. Ребята ушли, а мне всех далече. И пошёл я один. И вот иду я по дороге, в домах света нет уже, все спят. До моей избы ещё идти две улицы. И вдруг вижу я, что мне навстречу человек идёт. Я пригляделся, а тёмно же, не видать ничего. Только и успеваю что разглядеть, когда молния вспыхивает. Интересно мне стало.
– Кому же, – думаю, – Тоже не спится ещё?
Иду себе весело, шагаю, а как ближе подошёл, так и оторопел. Антошка это был, парень молодой, что буквально недавно упал с лошади и зашибся головой, да и помер. Лет двадцать ему было. Встал я, как вкопанный, а Антошка ближе подошёл и говорит так весело:
– Здорово, Колька!
А я как окаменел, глаза выпучил и стою перед ним, мычу только.
Он ещё ближе подошёл. И как молния очередная всполыхнула на небе, я и разглядел, что не Антошка это, а только оболочка его.
– Как это – оболочка? – не понял я.
– А так, – ответил мне дед, – Как вот если бы костюм ты на себя натянул, как ряженый на святках. Так и тут. Передо мной стоял кто-то в Антоновой коже, местами она треснула и из-под неё сочилась тёмная вонючая жижа, а вместо глаз были в этой оболочке дырки, сквозь которые глянули на меня голубые, как лёд, глаза.