Русалья неделя
– И не отказывайся, надо же мне тебя как-то отблагодарить!
Я не отказался.
И вот с утра пришёл я к деду со своим топором, и принялся за работу. Чурбаны, сваленные в кучу, лежали у двора, и я со свежими силами, по утренней росе, взялся за дело. На стук в окно выглянул дед Коля, и через минуту уже вышел ко мне, поздоровался, и присел на лавку, чтобы развлекать меня разговорами. Рассказчик, надо сказать, дед Коля был знатный. С детства мы с пацанами заслушивались его байками, покруче Мюнхгаузена заворачивал дед сюжеты, так, что и не разберёшь, где тут правда, а где ложь.
– А ты знаешь, Петя, как во аде-то страшно? – спросил дед Коля.
– А ты там был что ли, дед? – усмехнулся я.
– А то как же, приходилось, – сощурился дед, подкуривая «Беломорину».
Я удивлённо глянул на него, но дед даже не моргнул, и не думая признаваться в обмане.
– Чаво глядишь? Думаешь, дед шутки шутит? А-а нет, я тебе сейчас расскажу, как я в аде-то был.
Предвкушая очередную дедовскую байку, я уселся прямо на траву, и, вдыхая запах свежих опилок и сочной зелени, приготовился слушать.
– Дело было так, – откашлявшись начал дед, – В тот день мы с Михалычем на рыбалку пошли с ночевой.
– Ну понятно тогда, – засмеялся я, – Вы на рыбалку-то, небось, не с пустыми руками отправились, вот вам и начали черти мерещиться!
– А ты не перебивай, – рассердился дед, – А коль не веришь, так и не буду рассказывать!
– Ладно-ладно, дед, не обижайся, что там приключилось-то?
– Пошли мы с Михалычем, значит, на рыбалку с ночевой. На вечерний клёв. Ну сидим, ждём. Клюёт помаленьку. Наловили уж кой-чего. Решили, как это водится, уху сварить, а после уж для дома рыбу удить. Развели костерок, я с котелком за водой сходил к роднику, что там рядом, под горой. Михалыч тем временем рыбу начистил. Сварили уху. Сидим, едим. Аромат такой над рекой плывёт, м-м-м, язык проглотишь!
Поели, котелок помыли, решили чайку на травах скипятить. Я Михалычу и говорю, мол, теперь твоя очередь идти к роднику. А он начал, то да сё, поясница у его болит, глаза в потёмках не глядят, тьфу ты!
– А и чёрт с тобой, – отвечаю, – Сам схожу, старый ты хрен. А ты пока вон, за костром следи.
Ну и пошёл. До родника-то я добрался быстро, да и чего там идти, вон он, от берега метров сто. Набрал воды, тронулся обратно. Костерок наш сквозь кусты вижу. И вдруг пропало всё разом!
Дед прихлопнул ладонью по коленке.
– Как это – пропало? – не понял я.
– А вот так, нет ничего кругом и всё. Туман один. Откедова он только взялся, только что ничего ить не было. Ясная ночь была, звёздная. Заволокло повсюду, будто в молоке я стою. Я аж растерялся. Куда идти, что делать? Ну ни зги не видать.
А в тумане том слышно – ходит кто-то. Я и крикнул:
– Михалыч, ты что ли?
А в ответ тишина. Только дышит кто-то тяжело, ворочается. Не по себе мне сделалось, Петруня, аж мурашки побежали. Давай соображать, в какой стороне река, выйду, думаю, к воде, а по ней и до костра нашего дойду, тут ведь он где-то, недалёко.
Пошёл. Иду, иду, уж давно бы река должна быть, а её нет. И тут вдруг споткнулся я, и полетел куда-то вниз. В голове только пронеслось:
– Ну всё, конец мне.
Сколь я так пролетел не знаю, мне показалось секунды. Темнотища кругом. И тут брякнулся я о землю. Лежу, думаю, убился. Руками-ногами пошевелил, шевелятся. Голову поднял, вроде ничаво. Поднялся я, и кругом огляделся. И вижу я, Петруня, большой стол и сидят за тем столом черти.
– А как ты это понял, дед?
– Дак чаво там понимать, черти они и есть – мохнатые, с рожками, хвосты свисают сзади, а рожи страшные такие, у-у-у, и описывать не возьмусь. Ох, Петруня, такой тут страх меня взял. Вижу я, камень какой-то большой, чёрный рядом, я за него и заполз, и схоронился.
– Отсижусь тут, – думаю, – А там видно будет. Авось выберусь.
А черти-то, видать, почуяли что-то. Зашевелили пятачками своими, воздух принялись нюхать и меня нашли…
Выволокли они меня, Петруня, на середину той пещеры и спрашивают:
– Ты как сюда попал?
А я слова сказать не могу, трясусь от страха.
– Сам не знаю, – вымолвил наконец кой-как.
– Это не дело, – говорит один из них, – Надобно сначала на суд попасть, а после, если к нам определят, так через ворота заходить, как все нормальные люди. А ты чего лезешь напролом?
Тут я осмелел малость и отвечаю им:
– Дак ведь я не по своей воле тут оказался.
– А тут никто по своей воле не бывает, – загоготали нечистые.
– Да я в туман попал, а опосля в яму какую-то провалился.
– Погоди, дак ты не помер что ли? – удивились рогатые.
– Надеюсь, что нет, – отвечаю.
Отвернулись они, зашептались. Самый страшный и высокий, старшой похоже ихой, остальным говорит:
– Сколько раз вам повторять, когда от людей идёте, проход в тот мир закрывайте! Кто оставил вход открытым?!
Остальные засуетились, гляжу, испугались.
– Отпустите меня, – говорю я им, – Я никому не расскажу про ваш проход.
– Ещё чего, – говорят они, – Отсюда никто не возвращается. Сейчас определим тебя на работу. Грехов-то, поди, за тобой много?
– Да какие грехи, – отвечаю, – Не больше, чем у других.
– Все вы так говорите, а как в книгу глянешь, тьма тьмущая.
– В какую книгу?
– Известно в какую, книгу жизни. По ней и судят душу.
– Вот, – спохватился я, – Не имеете вы права меня без суда на муки вечные обрекать! Требую суда!
– Ты гляди, какие люди нынче пошли, наглые, – возмутились черти.
А старшой ихой и говорит:
– Что есть, то есть, не можем мы без суда его оставить. Придётся этих, сверху, звать.
Черти поморщились, словно им на хвосты наступили.
– А может разочек сделаем исключение, а? – спрашивают они у старшого, – Уж больно не хочется с ними встречаться.
– Ничего не поделаешь, – покачал он рогами, – Таков порядок. Тащите его к главному.
Схватили они тут меня за шиворот, и поволокли с гиканьем по каким-то коридорам тёмным. Ох, батюшки мои, Петруня, что я там увидел-то! Огонь кругом, крики, вопли, кто в колесе, как белка кружит, за язык свой к тому колесу привязанный, кто на себе камни огненные таскает, кто чертям на потеху пляшет из последних сил. А чудища-то кругом до чего страшные, мамочки мои. Я как представил каков же тогда на вид их главный будет, у меня ноги подкосились и в голове помутнело.
– Не приведи Бог тут остаться, – подумал я.
И только я это подумал, как черти, что меня несли, взвыли:
– Нельзя тут Его поминать!
Обрадовался я этим словам, словно озарило меня, и давай я молитву читать, которую бабка моя кажно утро читает. Других-то не помню я, уж больно они длинны, а эта ничего, выучил я её наизусть за столько лет. Она не больно велика, «Отче Наш» зовётся. Слыхал-ко, поди?
– Да как же выходит это у него? – визжат черти.
А старшой им в ответ:
– Дурни вы неотёсанны, это мёртвые молиться не могут, а он ведь живой! А ну вышвырните его отсюда, пока он нам весь порядок тут не нарушил!
Взяли они меня снова, что котёнка за шкирку, да в другую сторону со скоростью света понеслись, замелькало у меня всё перед глазами, что каруселя в твоём городе. А после ударило меня наотмашь, и словно плита сверху легла, так тяжело стало, Петруня.
Очнулся я, лежу на земле. Сыро подо мной чего-то, дак это я котелок на себя пролил. Кругом деревья, невдалеке река плещется, свежестью тянет. Встал я кое-как и побежал, в жизни так не бегал. И минуты не прошло, как выскочил я из кустов к нашему костру.