Русалья неделя
То ли было так оттого, что предупредить она о беде хотела, а о счастье-то чего предупреждать? То ли сама она ту беду приносила, кто знает. Да только лишь едва она лепетать начала, так вскоре и складно речи слагать стала, говорит, ровно песню поёт, так у неё слово к слову-то и складывается. И примечать стали в семье, как она что скажет, так тому и быть.
А вот с чего она такой стала, никто не знал. Разное баяли. Одни говорили, что Анисья, мать её, когда мужа потеряла, Настю как раз под сердцем носила, от горя-то и спортился ребёночек внутрях, потому и родилась такая девчонка, не в себе. Другие говорили, мол, ночницы её подменили, когда она младенцем была, не человек, мол, она вовсе. Третьи и вовсе баяли, ведьма она. Но последним никто не верил, безобидная была Настька-Глазливая, мухи не обидит. Только и знает, что ходит по деревне, молчит да улыбается. А если вдруг стихами заговорит, то вот тогда уж жди беды. В остальное же время вреда от её не было.
Жила она вдвоём с матерью в небольшой избёнке, бабка с дедом были, да те умерли давно. Красивая была девка, волосы, что огонь, рыжие-рыжие, глазищи голубые, огромные, глянет на тебя, словно в озеро упадёшь бездонное, сама стройная, тоненькая, как берёзка молодая. Да вот ума Бог не дал. Блаженная получилась Настька.
А вот предсказаний её боялись. Бывало идёт она по деревне, в любую погоду босая да простоволосая, зимой лишь соглашалась валенки надеть с телогрейкой, да шалёнку худую на голову накинуть. Идёт-идёт, улыбается чему-то, сквозь людей глядит, да вдруг на одного кого-то бросит взгляд, и будто очнётся, подбежит ближе, и давай говорить человеку то да сё, да всё складно так, да нараспев.
Поначалу посмеивались только, когда малая она была. Дивились, надо же, такая махонькая, а как ладно сказывает. А как изба сгорела у Митиных, так и спохватились, да ведь Настька вчера про это песенку свою пела.
Мартын Митин у двора плетень поправлял, а Настька трёхлетка к нему приковыляла, они в соседях жили-то, через дом, встала и смотрит, как он работает. Смотрела-смотрела, а после и затянула:
– Петя, красный гребешок
На заре на крышу скок,
Помахал своим крылом,
Был да нет, и сгинул дом.
Мартын ещё и посмеялся, молодец, мол, ладно у тебя выходит. А ночью, перед рассветом аккурат, изба их и вспыхнула. Что откуда и не поняли. Всё сгорело подчистую, стены обугленные остались да труба печная. Тут-то и припомнил Мартын песенку про петушка.
Время летело. Росла Настька, стишки свои напевала изредка. Коситься люди начали на девчонку. Прогонять от себя. А та и сама к ним не больно шла. Любила она одна бывать, ни в ком не нуждалась. Другим девчонкам подружки нужны, вместе венки плести, с горочки кататься, секретничать. А Глазливой и одной хорошо. И всё-то она улыбается.
– А какие у ей печали? – фыркнут бабы, – Мать спину гнёт а эта всё по улицам шатается. Нет, чтобы матери помочь по хозяйству.
Одним гибель напророчит, другой калекой станет, у третьих ребёночек захворает, у четвёртого корова в болото забредёт. И всё свои прибаутки она напевает.
– У Дуняши сарафан,
Да коса до пояса,
Скоро вскроется обман,
Потеряешь мОлодца.
Дуняша пшикнет на неё:
– Пошла прочь, Глазливая! У-у, дура!
А спустя время глядят люди, а свадьба-то у Дуняши с Захаром разладилась. А всё оттого, что бабка Поля, что на деревне за знахарку считалась, сказала Захару, что приворот на нём, приходи, мол, вечером ко мне, помогу. А после того, как сняла бабка Поля чары, так дурман и вышел с Захара, и на Дуняшу – сварливую, злую девку – он и глядеть не захотел.
– Как у нашего Игната
Закрома зерном богаты,
Ты б не жадничал, Игнат,
Сам добру не будешь рад.
В ту же ночь буря разыгралась, крыши разметала, деревья с корнем повыворачивала, а у Игната-богача, жадного да хитрого, весь амбар разнесло, зерно по ветру раскидало, дождём побило, испортило. А ведь просил у него накануне Егор-бедняк, хоть горсточку муки, детям болтушку сварить. Детей у него мал-мала меньше. Не дал Игнат, прогнал со двора.
– Ночь пройдёт, пройдёт другая,
Зыбка станется пустая,
Больше некого качать,
Пестовать да величать.
А на третий день и правда в избе горе – младенчик уснул да и не проснулся.
– Это ты беду накликала, Глазливая! – рыдает мать, – Будь ты неладна.
А бабы шепчутся – мать-то ребёночка с собой спать положила да и заспала его.
Не любили Глазливую в деревне. Но не трогали почему-то, боялись словно. Да и тихая она была, окромя стишков вреда за ней не наблюдалось. А в один из дней случилось небывалое. Глазливую будто подменили. Растрёпанная, ошалелая, носилась она по улицам и орала в голос:
– Ой беда, беда, беда,
Затворяйте ворота,
Чёрный стелется туман,
Души он кладёт в карман.
– Да чего ты кричишь, тьфу на тебя! – прикрикнули на неё деревенские, – Опять беду кличешь, дурная!
А Настька всё не прекращает, кричит да кричит. Народ уже весь на улицу высыпал, кто крестится, кто плачет, кто у виска пальцем крутит, а кто-то и вовсе камень поднял да и бросил в девушку. Попал он ей прямо в плечо, сильно руку зашибло ей. Кровь потекла. А она и внимания не обращает, всё своё талдычет про чёрный туман какой-то.
Плюнули люди в конце концов, устав слушать это, да по домам разошлись. Спать пора, однако, уже потёмки на дворе. А с утра, как встали, то деревню родную и не узнали. Налетели на деревню чёрные вороны, столько их было, что покрыли они, как грозовая туча все крыши и деревья, сидели повсюду – на плетнях, и кадках, на земле, и хлеву, на дороге, и огородах. Бесчисленное множество каркающих чёрных птиц заполонило небо, так, что и солнца не видать было сквозь их полчища.
Страшно сделалось людям, что за диво такое? Вышли они, было, на улицу, стали ворон прогонять, да не тут-то было. Одну смахнут с крыльца – три на её место садятся. Что делать? Пока думали да гадали, птицы с места снялись и полетели, и так их много было, что всё небо они собой закрыли. Только рано было радоваться. Не успели вороны скрыться, как с другой стороны деревни, с той, где лог был, туман пополз – густой, тёмный, липкий. Отродясь люди такого не видывали.
А как накрыл туман всю деревню и сделалось кругом темно да тихо, как ночью, так услышали люди, будто шёпот пробежал по улицам, зашелестело что-то, забормотало, потянуло, как сквозняком. И увидели люди, глядевшие сквозь окна на улицу, что идёт по дороге старуха. Сгорбленная вся, страшная, в чёрное тряпьё замотанная с головы до ног. Идёт на палку сухую опирается, да нараспев читает что-то.
Вовсе жутко стало людям. Не из своих бабка эта была. Кто она такая? Что бормочет себе под нос? И что за туман всю деревню накрыл пеленой? А старуха посреди деревни остановилась, руками повела, к небу их подняла, да закричала что-то страшным голосом, слов не разобрать. И начали люди на улицу выходить, как заворожённые.
Вся деревня перед старухой собралась, против воли своей пришли. А та хохочет радостно, руки потирает. Начала она по кругу кружить да к каждому подходить и пальцами до лба дотрагиваться. До кого дотронется, тот замертво падает. Вой поднялся, кричат люди, плачут, а сделать ничего не могут, ноги словно чугунные, не могут с места сойти.