Лишний в его игре
Беседы за чаем далеки от учебы. Катерина Николаевна пытается выпытать у меня больше о семье. Она подозревает, что меня обижают, хоть я об этом не говорю. Но она часто спрашивает об обстановке у меня дома и при этом смотрит так внимательно и настороженно, словно пытается прочитать мои мысли. Я всячески убеждаю ее в том, что дома все в порядке. Да, семья у меня бедная, мама пьет, это она знает. Но главное — скрыть подробности. Катерина Николаевна ко мне немного привязалась, это видно. Не хочу ее расстраивать: от жалостливых историй ее мозги станут хуже соображать, и по задачам мы будем продвигаться медленно. А задачи у меня сейчас в приоритете.
— Почему у вас с Ярославом разные фамилии? — не так давно спросил я Катерину Николаевну, чтобы перевести тему с моей семьи на что-то другое.
— Когда я вышла замуж, то решила оставить папину фамилию, — объяснила она. — Она мне показалась более звучной, ведь я автор множества разных научных публикаций. Хотелось видеть на них красивую фамилию. А Ярославу, как принято, дали фамилию отца.
Вот так я и узнаю ее все лучше. Теперь я иногда витаю в облаках и воображаю то, чему не суждено сбыться. Ругаю себя, пытаюсь спустить с небес на землю — но не могу управлять этими глупыми грезами. Даже говорить стыдно, но однажды я представил, как заканчиваю школу и мы с Катериной Николаевной ходим по магазинам одежды, выбираем мне костюм на выпускной. В другой раз перед глазами возникла другая картина: она печет мне торт на день рождения. Он с ягодным кремом, а верхушка украшена ежевичками…
— Эй, утырок, ты пропустил пятно! — Голос Ромы вырывает меня в реальность.
Я снова оказываюсь на убогой, такой ненавистной мне кухне. Мо́ю столешницу. Рома стоит возле холодильника с пакетом молока.
— Где? — Тщетно ищу пятно.
— Вот! — Рома набирает в рот молоко, выплевывает на меня и ржет.
От неожиданности я отскакиваю назад, налетаю на столешницу, задеваю пустой стакан. Он опрокидывается, падает на пол и разбивается.
— Какого черта у вас там происходит? — визжит Нонна из соседней комнаты.
Рома тут же умолкает и быстро пятится. Он успевает оказаться в противоположном углу кухни до того, как вбегает Нонна. У нее вид разъяренной горгульи. Она окидывает яростным взглядом меня, всего в молоке, пол в молоке и осколках и налетает на меня с воплями. Я замираю.
Мне уже пятнадцать, я выше и сильнее Нонны, но она все равно нагоняет на меня страх. Я не могу ей дать отпор — только ждать, когда все кончится. Она хватает меня за шею холодными костлявыми пальцами, впивается в кожу ногтями. И с силой, удивительной для ее хрупкого телосложения, наклоняет меня к полу. У меня подкашиваются ноги. Я подчиняюсь. И вот я уже на четвереньках, упираюсь руками и коленями в осколки, чувствую боль, стыд и ужас.
— Ты заплатишь за этот стакан! Заплатишь двойную цену за этот гребаный стакан! Я вычту из твоей зарплаты все до последнего рубля! — вопит она.
Наклоняет меня ниже, пытается вмять лицом в осколки. Но тут я начинаю сопротивляться.
И меня оглушают, ослепляют воспоминания.
…Мне снова восемь лет. Я разлил молоко на пол. Нонна хватает меня за воротник, словно котенка, с легкостью опрокидывает на пол и кричит:
— Ты вылижешь! Вылижешь все до последней капли!
И я вылизывал. Зная, что будет в тысячу раз хуже, если я не послушаюсь.
Из глубины квартиры Рома кричит Нонне, что у нее звонит телефон.
Ярость Нонны угасает внезапно. Она перестает вопить и размыкает пальцы. Тяжело дыша, выбегает из кухни.
Я поднимаюсь на ноги. Я смотрю на пол. Там, где были мои ладони, виднеются кровавые следы. Слышу, как Нонна вдалеке громко отчитывает Рому: никакой телефон у нее не звонил.
Мою руки, убираю осколки, вытираю молоко и кровь.
Я в ярости, но эта ярость не бешеная, не жгучая. Нет. Моя ярость тихая, холодная и тягучая, напоминает кисель из холодильника. За ней обида, но есть и кое-что еще. Ответственность. Хоть она и Нонна, она — мама. Она подарила мне жизнь. И когда-то она меня все же любила, хоть это и было очень давно.
Я закрываюсь на своем балконе. Дожидаюсь, пока Катерина Николаевна и Ярослав уйдут из дома. С самой нижней полки вынимаю все учебники и вижу решетку, отгораживающую нашу половину балкона от соседской. В одном месте прутья раздвинуты. Мне с моей худобой не составляет труда пролезть в этот зазор.
Дверь на балконе соседей открыта, я вхожу к ним. Брожу по квартире, словно она моя. Это далеко не в первый раз: последнее время я часто сюда заглядываю в их отсутствие.
Я уже все здесь исследовал, заметил много загадочных деталей. Например, я знаю, что на верхней полке шкафа в самой глубине лежит странная картина в треснутой рамке. Она выглядит так, будто ее кто-то бросил о пол и хорошенько потоптал. На картине маленькая светловолосая девочка — она стоит спиной на кривой стремянке и тянется к высокому, далекому солнцу. Девочка забралась на стопку книг, которая возвышается на верху стремянки. Вся конструкция неустойчивая, шаткая, и кажется, что девочка вот-вот упадет. Картина завораживает. Я каждый раз достаю ее и долго разглядываю. Мне хочется узнать ее историю. Кто это нарисовал? Почему рамка сломана?
Еще я знаю, что в книжном шкафу в гостиной на полках стоит классика, но за ней вторым рядом стыдливо прячутся эротические романы в мягких обложках. Судя по потрепанности этих книг, их перечитывали много раз.
Еще я знаю, что Ярослав держит под подушкой запас сладких браслетиков и часиков — тех самых, где на резинку нанизаны разноцветные сахарные бусинки-драже. Судя по тому, что браслеты и часы каждый раз разные и на некоторых может оставаться всего пара драже, Ярослав их обожает. Представляю, как он перед сном достает из-под подушки свое сладкое богатство и принимается грызть бусики, и почему-то умиляюсь.
Я успел просмотреть и семейные фотоальбомы. На всех снимках стоят даты. До 2000 года на фотографиях часто мелькает какой-то мужчина — высокий, широкоплечий, с дружелюбным взглядом и уверенной улыбкой. Он похож на Ярослава. Наверное, это его отец. Интересно, где он сейчас? С Ярославом они явно были близки, они вместе на многих снимках: в парке аттракционов, на природе, на море, дома, в зоопарке, в гостях.
На этих фотографиях Ярослав выглядит необыкновенно счастливым, у него просто ангельское личико. Но после 2000 года все уже иначе. Сам вид Ярослава стал более дерзким, взрослым. Все чаще его лицо усталое, капризное или недовольное. Таким он выглядит и сейчас.
В 2000 году ему было двенадцать лет. Что же произошло? Куда делся его отец?
Мне нравится исследовать квартиру, изучать жизнь этой семьи по деталям и мелочам. Размышлять о Ярославе и Катерине Николаевне, разгадывать их маленькие тайны, пытаться найти ответы на вопросы.
Сегодня я открываю контрольный журнал Катерины Николаевны, просматриваю списки дел.
Купить подарок для И. Л.
У Ярослава стоматолог.
Начало распродажи в дискаунт-центре.
Затем я вхожу в комнату Ярослава — она моя любимая, очень уютная. Мне нравится здесь все: фисташковая мебель, молочное покрывало, нежные занавески. Все дышит любовью. Поэтому, находясь здесь, я чувствую умиротворение.
Я ложусь на кровать Ярослава, закрываю глаза. Наслаждаюсь теплом и спокойствием.
— Данчик, пора вставать, — говорю я, меняя голос, и отвечаю сам себе уже обычным голосом:
— Ну, мам. Еще пять минуточек.
Снова меняю голос:
— Ну хорошо, только пять. А то опоздаешь в школу.
Выдерживаю паузу.
— Сынок, пять минут прошло. Вставай. Я уже приготовила завтрак. Твои любимые оладьи.
— Хорошо, мам. Иду.
Я поднимаюсь, прохожу в кухню. Сажусь за стол перед воображаемой тарелкой. Беру воображаемую вилку. Ем воображаемый оладушек.
— Спасибо, мам, очень вкусно! Но не стоило так трудиться, готовка занимает так много времени, ты, наверное, очень рано встала.
— Не беспокойся, сынок, мне в радость приготовить для тебя вкусный завтрак. Не забудь сегодня контурные карты, у тебя география. Что приготовить на ужин?