ТОРРЕЗ. Книга Вторая (СИ)
И когда Кову неожиданно поднялся к нему на мостик, измотанный битвой и скорбью лев даже слегка вздрогнул.
— Ну, как там раненые? — слегка замявшись, спросил Шэй.
— Не всё так плохо. Даже Кота, как оказалось, более-менее в порядке. Ну, насколько это возможно. И не поверишь, пацан уже рвётся в новый бой.
На лице Шэя впервые за долгое время промелькнула довольная ухмылка.
— Надо же. Сколько доблести и храбрости в таком маленьком человечке.
— Так говоришь, будто он ребёнок. Или карлик… — сказал Кову, встав рядом с Шэем.
— И всё же, он ведь гораздо меньше почти любого льва. Но, знаешь, это мало о чём говорит. Я ведь тоже таким был когда-то. Правда, потом внезапно вымахал и поднабрал пару фунтов.
— Ты был щуплым задохликом? Да ну! Никогда не поверю!
— Ну… это не от хорошей жизни, знаешь ли. К тому же видел я мельком, сколько шрамов на теле Коты. Может, он и не такой здоровый, как мы, но вот суровости ему, я уверен, не занимать. Возможно даже побольше нашего…
— Может быть. Так что у нас по плану? Плывём в Париж, а дальше что? — спросил Кову, опираясь о деревянный поручень мостика.
— Прежде всего, встретимся с мастером Адриано. Но я думаю, что разгадав, как работает Клави-сфера, Моро захочет продемонстрировать это на весь Париж. А тут уж вариантов много, где он это устроит. Но мы постараемся действовать быстро.
— Твои предположения? Ты ведь сам из Парижа. Наверняка знаешь всякие людные и светские места вдоль и поперёк? — спросил Кову.
Шэй вдруг иронично посмеялся.
— С чего бы? Куда мне до местной аристократии. Я ведь был обычным бездомным сиротой. Ну, то есть мы…
— Мы? Та-ак. Пахнет интересной историей!
— Ой, не-не-не! давай не будем! — заметался Шэй.
— Да колись давай. Всё равно путь не близкий. Хоть уныние разгоним, — наседал Кову.
— Ох, ну ладно. Тогда слушай… Мы с моим братом Жаном были обычными парижскими сиротами, бродящими тут и там в поисках крова и пропитания. Какое-то время мы жили в приюте, практически не зная горя. Однако наступил роковой момент совершеннолетия и нас выпнули из-под крыши, вынудив скитаться по улицам большого, грязного и опасного города. Долго мы ошивались на улицах, каждый день борясь с голодом и холодом. Но в одну ночь мы оказались у подножья знаменитого храма Нотр-Дам же Пари. Мы были истощены и измучены, а потому не придумали ничего лучше, чем постучаться в массивные двери величественного здания. И на наше великое счастье врата храма распахнул высокий священник в белоснежной рясе. Он пустил нас внутрь, а затем накормил и напоил досыта. Был очень добр и учтив, как и подобает настоящему христианину. Узнав нас поближе, он дал нам столь желанную крышу над головой, поселив прямо в храме. Мы с братом стали прислужниками церкви. Я был усерден и нёс службу ответственно и честно. Но Жан… он ненавидел это место. Когда мы подросли до шестнадцати лет я был щуплым и неуверенным в себе шкетом. А вот Жан превратился в прекрасного юношу, полного сил и харизмы. У него был потрясающий голос и шарм, достойный настоящего льва. Его обаятельность могла сразить наповал любую француженку. А как красиво он пел! Но со временем он начал всё чаще надолго уходить из храма. И пока я нёс вечернюю службу, Жан веселился, пил и кутил с девками, явно протестуя против учения церкви. Он ощутил грешный вкус свободы, который с каждым разом пьянил его всё больше и больше. Но, не смотря ни на что, я очень его любил, ведь он был моей единственной семьёй. Это сейчас я понимаю, что Жан всегда стремился найти своё место в мире, не желая слушать чьих-либо указов, пусть и не всегда поступая разумно. Но главное, он очень хотел, чтобы я был вместе с ним. Мечтал, чтобы и я вырвался из цепей церкви, ощутив вкус подлинной свободы. Но по итогу… одной ночью архидьякон выгнал его на улицу. И как бы я не молил его простить брата, говоря, что Господь прощает оступившихся, архидьякон меня не слушал. Он изгнал Жана. А я… я остался служить в Нотр-Даме. Я не ушёл с ним, хотя он звал меня с собой. Он сказал, что нашёл человека, который приютит нас. Который даст нам работу и дом. А заодно научит самим о себе заботиться. Но в тот миг я побоялся потерять всё то, что имею. К тому же годы в божьем храме сделали меня крайне покорным и набожным. Я был слишком верным божественному вымыслу, пока…
Шэй на секунду замялся, выдержав драматическую паузу.
— Пока в одну ночь я не понял, что грех может поселиться в душе даже самого святого человека. В тот момент я как раз перечитывал страницы Библии на втором этаже большого зала, когда в массивную дверь раздался отчётливый стук и крики, молящие о помощи. Не смотря на то, что прошли месяцы, я не мог не узнать голос Жана. Я тот час ринулся вниз, увидев, как архидьякон приоткрывает дверь и… вновь закрывает её. Когда я попытался убедить его пустить Жана внутрь, он ответил лишь тем, что грешнику не место в божьем доме. И тогда я услышал жуткие крики и лязг металла по ту сторону дверей. Практически сбив с дороги архидьякона, я отворил врата храма, увидев перед собой лишь бездыханное тело Жана, лежащее на каменных ступенях. Он истекал кровью, а в его груди зияла большущая дыра. Едва оглядев площадь перед соборомя, я увидел четверых солдат в красных доспехах, скрывающихся в тёмных переулках. Архидьякон видел их, нет сомнений. И он не пустил Жана внутрь лишь потому, что попади он в собор, гвардейцы не имели бы права убить его. Выходит, он сделал это сознательно, ведь церковь охотно сотрудничает с Орденом, который был их кормящей рукой. Такая вот история, Кову. Знаешь, в ту ночь я многое понял. Например то, что все мы смертны. И то, что если бог и есть, он явно не так уж всесилен, каким его считают. "Грешнику не место в божьем доме". С этими словами я задушил дьякона своими собственными руками. Мой младший братик… Моя единственная родня… Архидьякон был повинен в его смерти и по итогу поплатился за это. Но… в случившемся была и моя вина. Будь я рядом, возможно, всё было бы иначе. Но я предал его… Предал человека, которого любил больше всего на свете. Но, так или иначе, за убийство архидьякона мне грозила смертная казнь. Меня временно бросили в тюрьму дожидаться дня смерти. Однако через какое-то время меня вызволил на свободу один человек. Молодой волк в самом рассвете сил, с пышными усами и малиновым фраком. Это был мастер Адриано. Он вызволил меня, когда новость о смерти Жана и убийстве архидьякона разошлась по устам. Именно он собирался приютить моего брата, сделав его частью Артеля. И в качестве вступительного задания он послал его в город с лёгким поручением: отнести несколько писем посредникам и вернуться обратно на базу. Но он не мог знать, что вблизи одного из адресов будет дежурить отряд гвардейцев. У Жана не было и шанса, кроме как попасть под защиту церкви. Как бы там ни было, Адриано чувствовал вину за потерю юного рекрута, а потому посчитал своим долгом спасти меня и взять к себе в ученики. Вот так я и попал в Артель…
— Занимательная история. Жаль твоего брата. Но себя ты винишь зря, Шэй. Нет ничего плохого в том, чтобы держаться за блага, которые имеешь.
— Может и так. Но… как ни крути, но я предал его. А больше всего в мире я ненавижу предательства. Да даже просто врать в лицо для меня большое испытание. Но предать кого-то кто искренне тебе доверяет… Для меня это отвратительно и мерзко. Никогда себе не прощу того, что случилось…
— Ну, отчасти, это хорошо. Верность в наше время редкое качество, — сказал Кову.
— Ага, точно… — на выдохе прохрипел Шэй.
— Выходит, Адриано не всегда был… таким… ну…
— Циничным? — подсказал Шэй.
— Именно.
— Да… раньше он знал, что такое сострадание. Сейчас же для него большая цель оправдывает любые средства. И это меня пугает больше всего. Нынешний Адриано способен на великие жертвы союзников, лишь бы нанести противнику хоть сколь-нибудь ощутимый урон.
— Ну, в этом есть смысл. Математическая выгода. Но людские жизни считать не принято…
— Только не для него.